— Знаешь что, Вера, я больше не могу.
Я подняла глаза от тарелки с недоеденной яичницей. Анатолий стоял в дверном проёме кухни с двумя чемоданами. Серыми. Теми самыми, которые я подарила ему на день рождения три года назад.
— Что ты не можешь? — спросила я ровным голосом, откладывая вилку.
— Вот это. — Он махнул рукой в мою сторону. — Ты даже сейчас спокойна. Я ухожу от тебя, Вера! К другой! А ты сидишь и ешь свою яичницу, как будто я сказал, что опоздаю с работы.
Я аккуратно промокнула губы салфеткой. Внутри что-то холодное и тяжёлое опустилось в районе солнечного сплетения, но снаружи — никакого движения. Ни единой морщинки на лбу.
— А что я должна делать? Кричать? Бить посуду?
— Ну... хоть что-то! — Голос Толи сорвался на визг. — Ты вообще чувствуешь что-нибудь?
Я встала, подошла к раковине, включила воду. Начала мыть тарелку круговыми движениями губки.
— Чувствую. Просто не вижу смысла устраивать сцены.
— Господи, — он провёл рукой по лицу. — Ты знаешь, я три месяца готовился к этому разговору? Репетировал, как скажу. Представлял, как ты будешь плакать, и я буду тебя утешать, объяснять...
— Зачем утешать человека, которого бросаешь? — Я повернулась к нему, вытирая руки полотенцем. — Это же лицемерие.
Он смотрел на меня так, словно я была инопланетянкой.
— Вот поэтому я и ухожу, Вера. Потому что с тобой невозможно. Ты как... как автомат какой-то. Вежливый, правильный автомат.
Я кивнула.
— Понятно. Ключи от квартиры оставь на комоде в прихожей.
Он схватил чемоданы, дошёл до двери, обернулся. В его глазах плескалась смесь вины и облегчения.
— Вера, я... прости.
— Счастливо, Толя.
Дверь закрылась. Я вернулась к столу, села на своё место. Яичница остыла. Я доела её методично и пошла на работу — у меня через час совещание с заказчиком.
*
Моя мама умела орать так, что стёкла дрожали. Она вопила на отца за каждую немытую чашку, за каждый лишний рубль, потраченный не по плану, за каждый взгляд в сторону другой женщины — реальный или воображаемый.
Я росла под этот саундтрек. Каждый вечер — новая серия: мама кричит, папа огрызается, посуда летит в стену, соседи стучат батареей.
— Ты совершенно бесчувственный ребёнок, — говорила мама, когда я молча убирала осколки очередной разбитой тарелки. — Вот у Надиной дочки слёзы в три ручья текут, когда родители ругаются, а тебе хоть бы что!
Я научилась не реагировать. Это был единственный способ выжить.
Когда мне исполнилось четырнадцать, я проснулась однажды утром и обнаружила записку на кухонном столе: "Вера, я больше не могу. Уехала к сестре в Краснодар. Папе передай, что все документы в верхнем ящике комода".
Папа пришёл с работы, прочитал записку, кивнул и пошёл варить пельмени. Мы ужинали молча, потом он спросил:
— Ты как?
— Нормально.
— Ну и ладно. Будем вдвоём жить.
Мы и жили вдвоём. Тихо. Спокойно. Без скандалов. Это были лучшие четыре года моей жизни — до его инфаркта.
*
После ухода Толи прошло полгода. Я продолжала работать в дизайн-студии, ходила в спортзал по вторникам и четвергам, встречалась с подругами раз в месяц.
— Веруська, ты такая молодец, что так спокойно всё пережила, — сказала как-то Лена, моя единственная близкая подруга, когда мы сидели в кафе. — Я бы на твоём месте извелась.
Я пожала плечами.
— Какой смысл изводиться? Он же не вернётся от этого.
Лена посмотрела на меня странно, потом спросила:
— А ты вообще его любила?
Я задумалась. Честно задумалась.
— Наверное. По-своему.
— По-своему, — повторила Лена. — Знаешь, Вера, иногда мне кажется, что ты просто боишься чувствовать по-настоящему.
— Может быть, — согласилась я. — Но я не боюсь терять людей. Это же разные вещи.
Лена больше не звонила после того вечера. Я написала ей пару раз — ответов не было. Потом увидела её профиль в соцсетях: "Почистила список друзей. Оставила только тех, кто действительно важен".
Меня там не оказалось.
*
Мой новый коллега Игорь был полной противоположностью Толи. Громкий, эмоциональный, постоянно жестикулирующий. Он мог орать от восторга, когда клиент одобрял макет, и буквально рыдать, когда правки приходили в пятницу вечером.
— Вера, ты вообще человек? — спросил он как-то, когда я спокойно выслушала разнос от шефа за чужую ошибку. — Тебе сейчас отставку пообещали, а ты сидишь как истукан.
— Я не делала ошибку. Разберутся — отменят решение.
— Но тебе же обидно!
— Обидно, — согласилась я. — Но какой смысл устраивать истерику?
Он смотрел на меня так же, как Толя в тот последний день. С недоумением и лёгким страхом.
Через неделю шеф действительно извинился — ошибку нашли в работе другого дизайнера. Я продолжала работать. Игорь стал общаться со мной исключительно по делу.
*
Следующим ушёл мой двоюродный брат. Ну, не совсем ушёл, но практически.
— Вера, с тобой невозможно поговорить, — сказал он после того, как я спокойно выслушала его долгую историю о том, как жена выгнала его из дома, а начальник лишил премии. — Я тут перед тобой душу раскрываю, а ты сидишь как на приёме у психолога — кивок, "угу", "понимаю". Мне сочувствие нужно, сестра, а не это твоё спокойствие!
— Я сочувствую, — сказала я. — Просто не вижу смысла добавлять эмоций. Тебе и так плохо.
— Вот именно что мне плохо! А ты... ты как будто наблюдаешь за мной через стекло. Знаешь что, не звони больше. Поговорю лучше с друзьями — они хоть по-человечески реагируют.
Он ушёл, хлопнув дверью. Я осталась сидеть на диване, глядя в пустоту.
*
Квартира становилась всё тише. Раньше Толя включал музыку по утрам, Лена звонила по вечерам, брат приезжал по выходным с тортами и новостями. Теперь — только гул холодильника и шум машин за окном.
Как-то вечером я стояла на кухне и резала овощи для салата. Нож соскользнул, полоснул по пальцу. Кровь сразу потекла яркой струйкой.
Я спокойно сполоснула палец под водой, достала пластырь, заклеила порез. Села обратно за стол. И вдруг поймала себя на мысли: я даже не вскрикнула. Даже не ойкнула.
Когда в последний раз я вообще издавала спонтанные звуки?
Я попыталась вспомнить и не смогла.
*
Работа стала моей единственной константой. Я приходила в офис первой, уходила последней. Делала проекты идеально — без эмоций, без творческих метаний, просто чётко по брифу.
— Вера, ты машина, — восхищался шеф. — Никаких соплей, никаких "мне не нравится", "я вдохновения не чувствую". Вот бы все так работали!
Я кивала и продолжала рисовать макеты.
Однажды в офис пришла новая сотрудница — Кристина. Молодая, шумная, вечно опаздывающая. Она спорила с клиентами, плакала над отклонёнными проектами, хохотала так громко, что все оборачивались.
Я наблюдала за ней как за экзотическим животным в зоопарке.
— Вера, а ты почему такая тихая? — спросила она как-то за обедом. — Ты вообще улыбаешься иногда?
— Иногда, — ответила я.
— Не, ну это не в счёт. — Она махнула рукой. — Это же дежурная улыбка. А по-настоящему?
Я задумалась.
— Не помню.
Кристина посмотрела на меня с жалостью.
— Тебе надо в отпуск. Или к психологу. Или ещё куда. Ты как-то... неживая.
"Неживая". Вот и нашлось слово.
*
Тем летом я решила поехать на дачу. Ту самую, что досталась мне после смерти отца. Я не была там лет пять.
Электричка тащилась медленно, за окном мелькали станции с выцветшими названиями. Я сидела у окна и смотрела на проплывающие пейзажи — деревья, речки, крыши дачных домиков.
— Девушка, вы на "Сосновке" выходите? — спросила пожилая женщина напротив.
— Нет, следующая.
— А то я смотрю — вы тут одна такая спокойная сидите, все остальные суетятся, звонят, а вы...
— Мне некуда спешить, — сказала я просто.
— И некому позвонить? — В её голосе не было осуждения, просто любопытство.
Я помолчала.
— И некому.
Женщина кивнула с пониманием.
— Я тоже одна. Муж десять лет как умер, дочка в Москве живёт, раз в год приезжает. Вот и езжу на дачу одна. Огурцы выращиваю, помидоры. Никто потом не ест — раздаю соседям.
— Зачем тогда выращиваете?
Она улыбнулась.
— А чтобы было для чего утром вставать, знаешь ли.
Дача встретила меня запустением. Трава по пояс, забор покосился, яблоня в глубине сада обломала половину веток. Я стояла у калитки и думала: может, развернуться и уехать?
Но зашла внутрь.
Дом пах сыростью и старостью. Я открыла все окна, смела паутину, застелила постель. Села на веранду с чашкой чая и вдруг поняла: тут настолько тихо, что слышно, как растёт трава.
И впервые за много лет мне стало страшно.
Не от одиночества. А от осознания, что я сама выбрала эту тишину. Что я методично, шаг за шагом, отпускала людей, потому что не умела кричать, плакать, требовать, скандалить.
Потому что мама делала всё это за двоих, и я решила, что лучше никак, чем так.
*
Соседкой по даче оказалась та самая женщина из электрички.
— Ой, так это ты Веркина дочка! — обрадовалась она, когда я зашла познакомиться. — Я тебя малышкой помню! Ты вот такая бегала, косички торчком. А теперь вон какая выросла. Заходи, чай пить будем.
Нина Степановна оказалась из тех людей, которые говорят не останавливаясь. Она рассказывала про соседей, про урожай, про свою дочку-неблагодарную, про покойного мужа.
Я сидела и слушала. Просто слушала.
— Ты что-то грустная, девонька, — заметила она, наливая мне третью чашку чая. — Беда какая?
— Не беда. Просто... я теряю людей. Постоянно.
— Так и что? Все теряют. Кто-то помирает, кто-то уезжает, кто-то просто устаёт.
— Но у меня они уходят, потому что я... неправильная.
Нина Степановна прищурилась.
— А кто тебе сказал, что ты неправильная?
Я пожала плечами.
— Все. Муж ушёл, подруга перестала общаться, брат обиделся. Говорят, я слишком спокойная. Что я не реагирую.
— И что ты по этому поводу думаешь?
— Я не знаю, как по-другому. Я не умею кричать и плакать.
Нина Степановна отпила чай, задумчиво посмотрела в окно.
— Знаешь, а может, они просто не твои люди? Твои бы приняли тебя такой, какая есть. Без этих... театральных представлений.
Я молчала, переваривая её слова.
— Вот ты, например, думаешь, что я правильная? — продолжала она. — Я ж трещу без умолку, соседи от меня шарахаются — говорят, заболтает до смерти. Дочка моя звонит раз в месяц, потому что слушать меня сил нет. Я ж тоже одна, как ты. Только по другой причине.
Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько грусти, что у меня что-то сжалось внутри.
— Может, просто нет универсального рецепта, как быть правильной, — продолжала Нина Степановна. — Есть только твой способ жить. И если кому-то он не подходит — ну так это их проблемы, а не твои.
Я пришла домой, когда совсем стемнело. Села на веранде, укуталась в плед. В саду стрекотали кузнечики, где-то ухал филин.
И я вдруг подумала: а ведь это тоже жизнь. Тихая, без надрыва, без истерик. Моя жизнь.
Может быть, я действительно не умею кричать. Но я умею оставаться собой, даже когда все уходят. И это тоже что-то значит.
*
На следующий день пришло сообщение от Лены: "Вер, прости. Я была неправа. Давай созвонимся?"
Я посмотрела на экран телефона, потом положила его обратно на стол.
Не сразу. Сначала я должна была разобраться — а хочу ли я звонить? Хочу ли возвращать людей, которые уходят при первой же моей "неправильности"?
Я встала, прошлась по участку. Трава всё ещё была высокой, забор покосившимся. Столько работы.
И вдруг мне стало легко. Я поняла: я больше не хочу быть удобной для тех, кому не удобна моя тихость. Пусть уходят. Пусть считают меня неживой, бесчувственной, странной.
Зато те, кто останется, останутся по-настоящему. Не потому что я буду орать и плакать для их развлечения, а потому что им будет достаточно просто моего присутствия.
Я взяла секатор и пошла подрезать яблоню. Работа была долгой, руки быстро устали. Но я не останавливалась.
К вечеру дерево выглядело намного лучше. Я стояла, глядя на него, и вдруг услышала голос Нины Степановны:
— Молодец, работящая! Я смотрю, ты тут всерьёз обосновалась?
— Не знаю пока. Думаю.
— Ну вот и думай. А я пирогов напекла, зайдёшь?
Я посмотрела на эту крепкую старушку с вечной улыбкой и вдруг поняла: вот он, мой человек. Человек, которому не нужны мои слёзы или истерики. Которому достаточно просто пить чай рядом.
— Зайду.
Мы пили чай до темноты. Нина Степановна рассказывала, я слушала. Иногда вставляла пару слов. Иногда просто кивала.
И это было нормально. Это было по-настоящему.
*
Я так и не ответила Лене. Но написала двоюродному брату: "Прости, если я не такая, как тебе нужно. Но я не могу быть другой".
Он ответил через два дня: "И ты тоже прости. Просто мне тогда было плохо, а тебе как-будто все равно".
"Я сочувствую. Просто по-своему".
"Понял. Приеду на выходных, если не против. Поговорим нормально".
Приехал. Мы сидели на веранде, он рассказывал про примирение с женой, про новую работу. Я слушала, кивала.
— Знаешь, Верка, — сказал он под конец, — ты странная. Но ты моя сестра, хоть и двоюродная. И ладно, пусть ты такая. Я просто буду помнить, что тебе не надо рыдать в жилетку — тебе надо просто побыть рядом.
Я улыбнулась. По-настоящему.
— Спасибо.
Он пожал плечами.
— Ты вот думаешь, что теряешь людей из-за своей безэмоциональности. А я думаю, что те, кто уходит, просто не доросли до того, чтобы понять: люди бывают разные. И это нормально.
Он уехал к вечеру. Я осталась одна. Но это была другая одинокость — не пустая, а наполненная пониманием.
Я не повышаю голос. И да, я теряла людей — много людей. Но в конце концов я нашла себя. И тех немногих, кому я оказалась нужна именно такой.
Тихой. Спокойной. Настоящей.
Вечером я позвонила Нине Степановне.
— Можно я завтра приду помочь с огурцами?
— А то! Приходи. И знаешь что, давай на зиму вместе закрывать будем. Одной-то скучно.
— Давай.
Я положила трубку и посмотрела в окно. За ним темнел сад, мерцали звёзды, шумела трава.
Тихо было. Но это была моя тишина.
И она больше не пугала.
Подпишитесь! Будет интересно!