Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 10
Утро началось с шума и разговоров, казалось, что кто-то колотит прямо над ухом. Куда-то нужно было перекатить бочки с дизелем, кто-то ругался, что оставили мало воды, кто-то стучал чем-то металлическим, что-то бренчало и гремело, и все одновременно разговаривали, перекрикивая друг друга, создавая гул, словно сама земля просыпалась в раздражении. Этот шум накатывал на голову, сметая остатки сна и делая утреннее пробуждение болезненным, как если бы тело ещё спало, а мозг уже стремился его расшевелить.
Испанцу показалось, что каждый удар молотка отдается прямо в висках, а скрежет металла режет слух. Он раскрыл глаза и, морщась, посмотрел на часы: четверть шестого утра. «Господи, что им не спится в такую рань? Почему нельзя дать хотя бы пару часов тишины», – подумал он.
В дверь коротко постучали.
– Раф, это Надя, давай просыпайся, умывайся. Быстро перекусим и поедем, успеем хоть час по прохладе.
Креспо потянулся, и повсюду хрустело, словно каждый сустав рапортовал о вчерашней дозе усталости, которая не успела раствориться. Вчера вечером после операции, пока шел к себе, он неожиданно замерз, и чтобы согреться, свернулся в клубок и уснул так, не распрямившись до конца, сжимая руки и ноги, желая спрятаться от внезапного ночного холода, от этой чуждой сухости и странного запаха пустыни, который врывался сквозь сетку палатки.
Испанец вспомнил вчерашнюю операцию, долгую и изнурительную, и почувствовал, как напряжение еще сковывает его плечи. Но тут же подумал, что расслабляться никак нельзя. Ему уже становилось понятно: в этом месте нет места для слабости, – только для работы и выживания. «В противном случае вернусь домой грузом «двести», этого мне только не хватало», – немного иронично подумал испанец.
Он надел кроссовки, взял полотенце и направился в душевую. В мойке стояла литровая бутылка воды – не тёплая, что уже хорошо, а даже прохладная, то есть бодрящая, словно маленький островок порядка в хаосе утра.
Надя уже торопила:
– Быстрее, быстрее, Раф, времени мало, давай, давай! Шевели булками, коллега!
Завтрак почти не отличался от ужина – тот же тропический сухпай. Но кофе было отменное, крепкое, обжигающее, с запахом, который пробивал сон и заставлял ощущать себя живым. Бутерброд с тушенкой, второй с плавленым сыром и кофе – маленький ритуал счастья на фоне красно-бурых холмов, едва различимых в утреннем смоге над Томбукту, где воздух был сухой, горячий, с нотками пыли, песка и чего-то тропического, неуловимого и странного.
Каждый глоток этого горького, почти черного напитка был как электрический разряд, прогоняющий остатки ночной апатии. Креспо чувствовал, как энергия, необходимая для предстоящего дня, медленно возвращается в тело.
– Раф, парни уже заправили машину, воды кинули ящик, все, давай, поехали, – сказала Надя, проверяя сумку с инструментами и оглядываясь на улицу, где дети уже собирались у дороги, наблюдая за подготовкой. Любое перемещение около российского пункта становилось для них событием.
Бойцы подняли шлагбаум, и грузовик медленно покатился на северо-восток, скрипя колёсами по каменистому грунту. Местная ребятня побежала следом с криками, махая руками.
– Чего это они? – посмотрел Креспо в зеркало заднего вида.
– Ждут, что мы дадим им чего-нибудь. Ну, или, может, само собой на дорогу свалится, – усмехнулась эпидемиолог.
– А мы дадим?
– Нет. И присматривай, чтобы в кузов никто не забрался.
– Принял.
– Поедем по окраине, в город заезжать не будем, – продолжала Надя, сосредоточенно глядя вперёд. – Заезжать туда – полдня потеряем, там справа мост через приток Нигера, проскочим, и до Кидаля к обеду доберёмся.
Окраина Томбукту казалась совершенно иной реальностью: будки или шалаши из палок, тряпок и обрывков чего-то непонятного, но и несколько горящих лампочек, словно знак, что кто-то здесь пытается жить с ощущением современной цивилизации. Ну, как современной? Застрявшей на уровне ХХ столетия примерно, причём в разные его периоды. Редкие спутниковые антенны, торчащие над крышами, выглядели странно и даже нелепо, но их наличие внушало чувство, что технологии и сюда добрались.
Огромное количество детей всех возрастов бегали, стояли, просто сидели в пыли. Ребятишки останавливались, наблюдали за движением машины, и казалось, что они впитывают каждый звук и контролируют все перемещения. Особенно Креспо поражали их глаза – огромные, темные, полные недетской серьезности и настороженности. Эти, городские, не просили милостыню, они просто наблюдали, как чужаки проезжают мимо их мира. То было молчаливое, но очень сильное присутствие.
– Надя, их же кормить чем-то надо, столько детей? – спросил Рафаэль, глядя на бегущих, как на маленький хаос, полный жизни.
– Часть населения работает в поле, – ответила Надя. – С той стороны города начинаются плантации, на которых выращивают овощи, вода есть в протоке. Есть ферма, на которой держат молочный скот. Ну, и гуманитарка, конечно. Без этого здесь не выжить. Если бы не помощь извне, здесь бы давно всё сгорело, вымерло или исчезло.
– И как долго это может продолжаться? – спросил Рафаэль, чувствуя странную тяжесть ответственности.
– Мы просто латаем дыры в огромном, прогнившем полотне, – ответила Надя. – По-хорошему, разумеется, здесь всё давно пора поменять. Но извне заниматься этим никто не станет, а изнутри… никто не хочет.
Машина пересекла мост над протокой, дорога повернула на восток, открылись снова красно-бурые холмы и редкие кусты. Через полчаса Рафаэль заметил стаю собак, мгновенно рванувших с дороги.
– Вот их ты ночью и слышал, – сказала Надя. – Это гиеновые собаки. Противные твари, всегда стараются что-нибудь утащить, особенно если почуют еду.
– А сколько до Кидаля осталось? – спросил Рафаэль.
– Где-то 180-200 километров, на такой скорости часа три, четыре, если не попадем в засаду, – серьёзно и буднично ответила Надя, глядя на дорогу впереди.
На горизонте Рафаэль заметил сооружения, от главной дороги туда уходили многочисленные следы автомобилей. Воздух здесь был густой от пыли и запаха нагретого металла, и даже сквозь закрытые окна чувствовалась удушающая жара, которая становилась всё сильнее с каждой минутой.
– А там что? – спросил он.
– Это начинаются рудники, – объяснила Надя. – Здесь рудные жилы иногда выходят наверх, потом уходят под землю. По-моему, олово, оловянная руда.
Холмы менялись на такие же холмы красно-бурого оттенка. Иногда был просто открытый грунт, ни кустов, ни травы, ничего.
– Да-а-а, с плодородностью здесь проблемы, с водой тоже, – вздохнула Надя. – Была бы вода – всё росло бы, а так… когда я сюда приехала, два года вообще дождей не было, всё погорело, выжили только самые выносливые растения и животные.
Рафаэль представил себе эти два года без дождя, и его собственная усталость показалась ничтожной. Здесь борьба за существование в чистом виде, без прикрас. Испанец с трудом воспринимал столь непривычную информацию. Короткое объяснение в Москве казалось теперь детской сказкой, потому что то, что он видел своими глазами, было намного суровее. Об этом Рафаэль признался своей спутнице.
– Да, всё не так, – вздохнула Надя. – С одной стороны, здесь почти ничего нет, всё нужно делать заново. С другой стороны, – это для нас колоссальный опыт. Главное, лекарства, генератор и два озонатора в кузове – есть с чего начать.
– Надя, а учет больных хоть как-то ведется?
– Ведется, – ответила Надя, вздохнув. – Мы наняли местных, и они сами этим занимаются в меру своих способностей. Иногда трудно понять, кто и откуда, делали им прививки или нет. Они просто рассуждают: прививка – это хорошо, давай сделаем еще раз, или пару раз.
– Был у нас один деятель, который семь раз ходил прививаться от ковида, – вспомнил Креспо.
– Да? И что, помогло?
– Очень, – усмехнулся испанец. – Заболел и умер.
– Иначе и быть не могло. Нельзя же так сильно ослаблять иммунную систему, – тоном эксперта ответила Надя.
Двигатель ровно гудел, шорох шин навевал дремоту, мешало только солнце, лупившее лучами прямо в правое стекло. Рафаэль натянул бейсболку на глаза и решил хоть немного вздремнуть, наблюдая, как мир проходит мимо – красно-бурые холмы, редкие кусты и мерцающие вдалеке сооружения, которые казались частью другой планеты, чужого мира, где люди пытаются выжить, и каждый звук, запах и движение напоминали о том, что здесь всё настоящее и опасное.
Креспо закрыл глаза, но сквозь веки все равно пробивался оранжевый свет. В голове мелькнула мысль: «Мы едем в никуда, чтобы начать все с нуля». И эта мысль, странным образом, приносила не страх, а смутное ощущение цели. Ритмичная вибрация старого «Рено» была тупым, постоянным массажем для его тела. Несмотря на жару, которая начинала яростно жарить сквозь стекло, испанец ощущал странный покой, который не мог найти в Питере, среди стерильных больничных стен и бесконечной бюрократии.
Он вспомнил слова Нади про «колоссальный опыт». Всё верно, тут не просто лечебно-профилактическая работа, а строительство системы здравоохранения с нуля, попытка навести порядок в мире, который, казалось, никогда понятия не имел о том, что такое медицина. В его руках были не только хирургические инструменты и лекарства, но и шанс создать что-то прочное, что-то, что выстоит против песка и забвения.
Внезапно Надя резко затормозила, и Рафаэль вздрогнул, поднимая козырёк бейсболки.
– Что случилось? – спросил он, мгновенно проснувшись.
– Ничего особенного, – спокойно ответила эпидемиолог, не отрывая взгляда от дороги. – Просто следы свежие, и их много. Нужно быть внимательнее. Мы приближаемся к зоне, где дороги уже не наши, а тех, кто считает эту землю своей.
Она снова плавно надавила на педаль газа, и «Рено» продолжил путь, оставляя за собой облако красно-бурой пыли. Испанец снова надвинул козырёк, закрыл глаза…
…Они шли не торопясь по набережной. Ветерок с Невы слегка охлаждал лица, играя с прядями волос Валерии, которые то и дело попадали ей в лицо. Она что-то увлечённо рассказывала, поворачивая голову то к Рафаэлю, то к реке, а он просто слушал, наслаждаясь тембром её голоса, звуками города и воды, плещущей о каменные стены набережной. Его ладонь крепко держала руку Валерии, и девушка сжимала его пальцы, давая понять, что рядом и не отпустит.
Это соприкосновение давало молодым людям ощущение единства, и чувство «вместе навсегда» было настолько естественным и непередаваемым, что казалось, оно обволакивает и греет, как тихий свет. Креспо чувствовал исходящий от девушки лёгкий, едва уловимый аромат – смесь чего-то цветочного, что всегда напоминало ему о доме и безмятежности. Так спокойно, так тихо. Никого рядом, никто не шумит…
…Толчок разбудил Рафаэля. Он снова поднял козырек бейсболки.
– Ну вот, разбудила… – пробормотал, приоткрыв глаза и щурясь. – Надя, что случилось?
– Да ничего, – спокойно ответила она, но в её голосе сквозила лёгкая нервозность. – На ямку наехали. Когда-то здесь мина, видимо, рванула. Бурем проехали, до базы час-полтора, – добавила она, глядя в зеркало на дорогу.
– Бурем мглою небо кроет, вихри снежные крутя… – улыбнулся испанец, переиначив стихотворение Пушкина. – Кстати, что за Бурем такой?
– Небольшой городишко. Народу около тридцати тысяч: сонгай, туареги, бамбара и бозо, большинство мусульмане. Есть рынок. Проходят дороги к рудникам и другим деревням. Для нас он важен как ориентир – после дорога становится пустыннее, сложнее, и только местные знают его особенности: где кочки, где песчаные участки, где засад ждать не стоит.
Вскоре дорога и впрямь поплохела. Малийские военные, видимо, проезжали тут недавно на гусеничной технике, оставив следы и колеи. Машину подбрасывало, и Рафаэль почувствовал, как песок и мелкая пыль проникают сквозь щели, оседая на коже и одежде. Путь превратился в полосу препятствий, требующую от Нади максимальной концентрации.
Эпидемиолог объяснила, что их базу построили в трёх километрах от Кидаля.
– Зачем так далеко?
– В самом городе работать не дадут нормально, а так хоть есть возможность огородиться и расположиться безопаснее.
Далеко впереди показались белые постройки и лёгкий смог. Машина повернула вправо. Впереди раскинулась территория, огороженная забором из профлиста, а за ней – лагерь из шалашей и палаток. Он выглядел, как временное пристанище, созданное из подручных материалов, но в его хаосе чувствовалась отчаянная попытка хоть как-то самоорганизоваться.
– А это что? – спросил Рафаэль.
– Лагерь беженцев, – ответила Надя. – Там, за городом, начинаются рудники. Местные бандиты с 2013 года гоняли людей за еду работать. Руду возили караванами на запад, там железная дорога до порта. А всех, кто мешал, просто расстреливали.
– Ну а эти, кто выжил, – заметил испанец, – к вам прибились?
– Да, вот и приходится их охранять, лечить и кормить. Гуманитарка выручает. Нам вроде нормально возят, но на всех не хватит. Рудники восстановили, сейчас там работать полегче стало. Местные хоть зарабатывать начали. Недавно наш шеф приезжал, обсуждали с местными властями, как жить и работать, решили дружить.
– А кто шеф у нас?
– Ты что? – с усмешкой сказала Надя. – Да у нас крутейший мужик сейчас, Баматгирей Кодзоев. В конце мая 1999 года группа под его командованием взяла под полный контроль аэропорт «Слатина» на территории Косова и Метохии. Про это потом даже художественный фильм сняли. Смотрел?
– А я думал, он заместитель руководителя ведомства и в Москве находится.
– Всё так, но «Африканский корпус» курирует. Потому – наш командующий, беспрекословный авторитет. Если бы в России вернули звание маршала, он наверняка бы им стал.