Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 9
– Эта та колонна, на Кидаль? – спросил он через некоторое время.
– Да, ооновская. Любят они ооновских пограбить, – ответил Геннадии. – Те чуть что – лапки кверху и всё отдают. Это притом, что у них есть чем защищаться. Ну, а потом местные налётчики всё, что награбили, отвозят на рынок и толкают втридорога. Бизнес по-местному. Другой работы нет. Да и не особенно-то хотят трудиться. Считают, что Европа их всю жизнь грабила, значит, теперь европейцы должны им создать рай на земле за свой счёт.
– Грабь награбленное? – уточнил испанец. – Экспроприация экспроприаторов?
– Ну ты выдал, – усмехнулся Геннадий. – Я со своим средним образованием такое не выговорю даже.
– Прости, что поумничал. Это марксистский термин. Означает процесс ликвидации частной собственности эксплуататорских классов. Отнять всё и отдать трудящимся. Это начальный этап социалистического обобществления. Типа такая приватизация, только без ваучеров.
Геннадий только головой покачал. Мол, «ну ты умник, блин!»
– Ну это Европа, а мы-то здесь при чём? – продолжил интересоваться Креспо.
– А для них все белые – должники.
– Не понял.
– Да просто всё, Рафаэль. Как они думают? Очень просто. Белые страну грабили и грабят. Значит, теперь должны обеспечить им кайф. А то, что мы русские, – им наплевать. Особенно здесь, в глубинке. В Бамако, да, там другое – есть те, кто учился в России, говорят по-русски, с ними можно разговаривать. А здесь… здесь они и их предки всю жизнь видели только хозяев – французов, с плёткой и пробковой шляпой.
– Ладно, привыкнешь, – усмехнулся Геннадий. – Вон, Надя уже чистенькая и свежая идёт. Иди, сполоснись, потом поедим.
Рафаэль зашёл в душевую кабину и обомлел. Рама из металлического профиля, сверху пластиковый бак с крышкой, распылитель, два ведра с водой и сбоку лестница. Всё просто, но максимально эффективно. Даже сливная яма не нужна: при таком мизерном количестве влаги, которое достаётся здешней природе, любая жидкость впитывается почти мгновенно.
Испанец поднял вёдра и вылил воду в бак. Понимая, что запас невелик, намылился быстро, экономно, как солдат в полевых условиях. Прохладная вода обожгла кожу, смыла липкую дорожную пыль, въевшуюся усталость и чужие запахи. И всё-таки хватило. Когда Креспо надел чистую одежду, то ощутил себя так, словно заново родился.
Вышел к ребятам. На небольшом раскладном туристическом столике уже стояли разогретые пайки, разложенные по картонным тарелкам. В центре – несколько бутылок с водой. Испанец мысленно отметил: дома, в другой жизни, на столе стояло бы вино или пиво, может что-то покрепче, но здесь – вода дороже любого золота. Вода – это и есть жизнь. К тому же алкоголь на такой жаре… ну его.
Ребята с Надей, видно, были давно и хорошо знакомы: они легко смеялись, перебрасывались короткими фразами, и во всём их общении чувствовалось – это далеко не первая их совместная трапеза. Эпидемиолог часто возила грузы из Бамако.
Рафаэль наконец решился спросить то, что давно крутилось на языке:
– Ребята, а Надя часто вот так, одна, ездит? Это же невероятно опасно.
– Рафаэль, – хмыкнул один из водителей, – тут всё опасно. Даже если вышел по-маленькому за угол – уже огромный риск. Захотел пописать, случайно наступил на чёрную мамбу – и привет предкам. Тут сама природа порой опаснее людей. Хотя и с людьми как повезёт. Но русских врачей, как правило, не трогают, это своего рода табу. К нам ведь не только женщины с детьми идут, даже местные вожди лечиться приходят. Они прекрасно знают: русский врач – значит, точно спасёт. А французов… кто как воспринимает – кто видит в них бывших господ, кто грабителей. Но ненавидят практически все.
– Но она же безоружная…
– Кто тебе такое сказал? – хитро улыбнулся Геннадий. – У нее «Ксюха» есть с собой, а к ней шесть рожков. Сунется кто – Надя им покажет, где в Африке раки зимуют.
– Кто такая «Ксюха»?
Все, глядя на врача, засмеялись.
– Рафаэль, не «кто», а «что» – АКС-74У – автомат Калашникова складной укороченный или, по-простому, «Ксюха», – ответила сама Надя. – Не беспокойся. Как приедешь на базу, тебе тоже выдадут. Здесь без табельного оружия никак нельзя.
***
Ещё не было и восьми вечера, а вокруг уже стало абсолютно темно. Ночь здесь не наступала плавно – она обрушилась, как тяжёлая бархатная штора, мгновенно. Словно кто-то невидимый щёлкнул выключателем, и весь мир потонул в густой, непроглядной тьме. Над головами раскинулось небо – чёрное, глубокое, усеянное мириадами чужих, незнакомых звёзд.
Откуда-то из темноты доносились странные, тревожные звуки – то ли прерывистый лай, то ли протяжный вой.
– Надя, а кто это?
– А это собаки. Гиеновые. Жрать хотят, вот и устраивают по ночам концерты. Ничего, привыкнешь.
Рафаэль, выйдя наружу после ужина, стоял и вслушивался. С каждым вдохом ночной воздух открывал всё новые и новые запахи – терпкий, растительный, будто пряный дух пустыни, и едва уловимый запах старой пыльной шерсти, словно где-то совсем рядом дремала какая-то большая зверюга.
– Рафаэль, не заморачивайся ты так, – крикнули ему из темноты. – Через пару недель вообще перестанешь всё это замечать. Тут крупных хищников нет – им просто нечего есть. Так что спи спокойно. Завтра по холодку пойдём: подъём в шесть, быстрый завтрак и в путь. До Кидаля должны дотянуть без проблем.
Креспо вошёл внутрь, опустился на свою жёсткую койку. Ещё позавчера – уютное кафе на набережной Невы, Валерия, сидящая напротив, её тихий голос, ласковые глаза, нежные руки. Он слушал любимую, просто слушал и не мог надышаться её теплом. А сейчас – непроглядная тьма, чужие звёзды, вездесущая пыль и тревожные звуки чужого, непонятного мира. Ощущение такое, словно это не Земля, а какая-то другая планета за сотни световых лет от галактики Млечный путь.
Испанец поёжился. Днём жара стояла такая, что звенело в ушах, а ночью – пронизывающий холод пробирал до самых костей. В каморке горел тусклый ночник – видно, это Надя включила, чтобы новичок с непривычки не врезался во что-нибудь.
«Просто мама заботливая, – усмехнулся он про себя. – Носится со мной, как с ребёнком».
В помещении было на удивление сухо и уютно. Креспо, несмотря на множество впечатлений, уснул мгновенно, словно провалился в мягкую, обволакивающую тьму.
***
Резкие толчки в плечо вырвали его из сна. Ночь уже ушла, уступив место первому серому, безжизненному свету зари, и день, ещё не начавшись, уже дышал сухим жаром, обещая новое испытание на прочность.
– Рафаэль, извини, но ты нужен. Это очень срочно, – прозвучал женский голос.
Креспо проснулся мгновенно, будто щёлкнули выключателем. Лицо Нади при свете фонаря казалось бледным, взгляд – напряжённый, дыхание глубокое. В этой её спешке чувствовалось нечто большее, чем просто обычный аврал. – Там ребята приехали, двое «трёхсотых». Один – тяжёлый. Твоя помощь нужна.
Рафаэль вскочил, даже не спросив подробностей. В голове промелькнула лишь одна мысль: надо работать, происходящее напомнило работу в отделении неотложной помощи. Только там не называют пациентов «трёхсотыми» и покойников – «двухсотыми», а здесь так привыкли, – обстановка, как ни крути, военная. В два движения врач натянул кроссовки, схватил сумку, но Надя махнула рукой:
– Пошли так, времени нет. Там всё стерильное приготовили.
Они двинулись по лагерю. Ночь стояла тягучая, жаркая, фонарь в руке Нади подсвечивал путь. Его узкий луч выхватывал потрескавшуюся землю и ворох теней, которые не успевали за их быстрым шагом.
– Ночью пришёл конвой, – говорила эпидемиолог, не сбавляя шага. – Наши ребята ездили помогать ооновцам. Провели их до Кидаля, по дороге назад нарвались на засаду. Какие-то ненормальные с мачете и автоматами. Воевать не умеют, только исподтишка. Они, как шакалы, нападают там, где не ждут. Один «трёхсотый» – пулевое, там легко. А вот второй… рана от мачете, со спины ударили. Глубокая резаная, вероятно задеты кости.
Рафаэль молча слушал. Сердце гулко билось в груди. Ночь вдруг стала слишком тихой – даже насекомые будто приутихли. Казалось, весь мир затаил дыхание, ожидая, что произойдет за следующей дверью. Испанец ощущал нарастающее напряжение, знакомое по многим дежурствам, но здесь, в этой темноте, оно было особенно острым. Они вошли в импровизированный медицинский отсек – обитая жестью дверь, свет бьёт в глаза. Рафаэль зажмурился, привыкая к яркому, резкому освещению.
На столе – простыни, залитые кровью, запах железа стоял такой густой, что сводило зубы. Металлический, солоноватый, он всегда говорил о неотложной беде. На столе – парень лет двадцати с перевязанным плечом, рядом – мужчина постарше, в зелёном халате и маске. Он был весь в движении, несмотря на усталость, а его глаза над маской смотрели проницательно и требовательно.
– Коллега, извините, что подняли, – сказал усталым, но спокойным голосом. – Пулевое я уже обработал, там ерунда. Повезло парню, навылет. А вот здесь без вас никак. Мне помощь специалиста нужна. У вас операционный опыт есть?
Рафаэль кивнул. Хотел было ответить, где и когда работал, но врач махнул рукой:
– Потом. Руки – туда, халат, маску, и ко мне. Счет на минуты. Кстати, я – Александр Сергеевич. Вы Рафаэль…
– Рафаэль Креспо, хирург.
– Приятно познакомиться.
Всё произошло будто на автомате. Вода из-под крана тёплая, пахнет хлоркой. Руки – до локтей. Маска, перчатки, халат. В голове – полная тишина, только пульс в ушах. Креспо ощущал, как привычный ритм работы захватывает, отключая лишние эмоции. Это было спасением.
– Снимайте повязки, – скомандовал Александр Сергеевич. – Обезбол уже сделал. Когда ранили? Надя, сколько времени прошло?
– Часа четыре назад, – отозвалась эпидемиолог, стоявшая в дверях. Внутрь она не проходила.
Под повязкой открылась глубокая, рваная рана – кожа и мышцы разрублены неровным лезвием. Удар был сильным, и мачете прошло опасно близко к позвоночнику. Требовалась филигранная работа.
Рафаэль осторожно подал инструменты. Александр Сергеевич работал чётко, и по его движениям и коротким командам испанцу сразу стало понятно: перед ним профессионал. Вероятно, такого же уровня, как Борис Володарский или даже сама Эллина Печерская. Потому Рафаэль почувствовал себя частью хорошо отлаженного механизма.
«Трёхсотый», получив анестезию, не стонал, хотя было заметно, что препарат купировал боль не до конца. Он только прикусил губу, когда накладывали швы. Пот выступил на лбу, стекая каплями по вискам, но глаза оставались открытыми, взгляд упёртым куда-то в потолок. В нём не было ни страха, ни слабости, только тихое мужество, которое удивило Рафаэля.
– Док… ходить буду? – выдохнул он, когда всё было закончено.
Александр Сергеевич снял перчатки, усмехнулся, вытирая лоб рукавом, глубоко вздохнул, сбрасывая напряжение.
– В художественную гимнастику тебя точно не возьмут, – ответил иронично и добавил серьёзно: жить будешь. Шрам останется, конечно. Будешь потом внукам показывать, как тебя в Африке украсили.
– Да мне поровну на шрам, – хрипло усмехнулся «трёхсотый». – Главное, что не останусь в инвалидной коляске.
– Ну если на шрам плевать – остальное переживёшь, – кивнул врач. – Через неделю швы снимем. Пока – не напрягайся. Терпи, казак, атаманом будешь. Обезбол скоро отойдёт, станет больно.
– Понял, док! Спасибо!
Александр Сергеевич снял маску, подошёл к Рафаэлю и протянул руку:
– Спасибо, коллега. Александр Сергеевич Матросов, но для своих – дядя Саша. Вы прекрасно справились, несмотря на неожиданность.
– Рафаэль. Можно просто Испанец, – улыбнулся Креспо. – Или Раф.
– Ну вот, – вздохнул врач. – Познакомились… за операционным столом. Классика жанра. В этом месте всё так происходит. Он потянулся, хрустнул суставами, широко зевнул и добавил, уже мягче:
– Идите спать, Раф. Вам осталось всего пару часов. Пока можно – отдыхайте. Здесь утро начинается слишком рано. Нам нужно быть готовыми ко всему.
Креспо молча кивнул. Вышел в коридор, где уже гасли последние огни. Воздух был густой, пах потом, кровью и песком. Он ощущал, как его тело наливается свинцовой тяжестью, но разум отказывался отключаться. Где-то за периметром завыла какая-то ночная зверюшка.
Врач провёл рукой по лицу, чувствуя, как возвращается реальность – горячая, тяжёлая, настоящая. Всё, что было в медотсеке, осталось там, за жестяной дверью, но его внутренний мир изменился.
Сон не шёл. Он стоял под чёрным небом и думал только об одном – как странно: где-то на другом конце мира сейчас спит Валерия, а здесь – он, под этим небом, вдруг впервые по-настоящему понимает, что значит слово «жизнь». Жизнь, которую он только что помог спасти, была хрупкой и драгоценной. И его место сейчас было именно здесь, среди этой тьмы и боли, где каждое действие хорошего медика имеет настоящий, неподдельный вес.