Первое, что вернулось, – запахи. Резкий, стерильный запах больницы, который, казалось, въелся в саму ткань реальности. Потом пробился звук – приглушённое гудение аппаратуры и далёкий, неразборчивый говор в коридоре. Аня попыталась открыть глаза, но веки были словно свинцовые. Получилось не с первого раза. Потолок. Белый, с длинной, едва заметной трещиной, похожей на застывшую молнию.
Она была жива. Эта мысль пришла не с радостью, а с глухим, тяжёлым удивлением. Последнее, что она помнила – слепящий свет фар и визг тормозов, пронзительный, как крик раненой птицы.
– Очнулись, милая? – тихий женский голос раздался совсем рядом. – Не торопитесь, не делайте резких движений.
Аня повернула голову. Рядом с кроватью стояла пожилая медсестра с добрым, усталым лицом. Она поправила Ане одеяло и улыбнулась.
– Вы у нас почти месяц проспали. Настоящая спящая красавица. Только принца мы к вам не пускали, карантин.
Месяц. Слово упало в сознание, как камень в тихую воду. Месяц её жизни просто стёрли, вырвали страницу из календаря.
Родители появились на экране ноутбука через пару дней, когда Аню перевели из реанимации в обычную палату. Мама плакала, прижимая платок к губам, отец, как всегда, стоял за её плечом, молчаливый и суровый.
– Анечка, доченька, родная! – причитала мама. – Мы так молились! Каждый день в церковь ходили, свечки ставили! Господь услышал!
– Как ты, дочь? – басовито поинтересовался отец, чуть наклонившись к камере.
– Нормально, – голос был хриплым и чужим. – Голова немного кружится. Ноги не слушаются.
– Это пройдёт! – уверенно заявила мама. – Главное – жива! Мы тебя скоро заберём. Мы тут тебе, кстати, сюрприз готовили, пока ты… ну, там была. Думали, порадуешься.
Аня слабо улыбнулась. Сюрприз. Наверное, купили новый торшер в её комнату или переклеили обои.
– Какой сюрприз?
Мама переглянулась с отцом. Её лицо приобрело заговорщицкое и одновременно виноватое выражение.
– В общем, Анечка, ты только не волнуйся, тебе нельзя. Мы тут посоветовались и решили… Пока ты была в коме, мы сделали ремонт и отдали твою комнату брату. Ему нужнее.
Мир качнулся. Белый потолок палаты на мгновение потемнел. Аня моргнула, пытаясь ухватиться за смысл фразы, но он ускользал, как песок сквозь пальцы.
– Как… отдали? – прошептала она.
– Ну, Димке же офис для работы нужен, – с энтузиазмом подхватила мама, будто рассказывая о чём-то радостном. – Он теперь на удалёнке, солидный программист, ему нужно пространство, тишина. А твоя комната – идеальный вариант! Светлая, просторная. Мы там всё так хорошо сделали: стол ему новый купили, кресло ортопедическое. Он теперь работает, не отвлекается, семью обеспечивает. А ты пока поживёшь с нами, в большой комнате. Мы тебе диван раскладной поставим. Там же и телевизор, не скучно будет.
Отец за спиной матери утвердительно кивнул. На его лице не было ни тени сомнения. Всё решено. Прагматично. Правильно. Для всех, кроме неё.
– А… мои вещи? – это был единственный вопрос, который она смогла выдавить.
– Да всё на месте, дочка, не переживай! – мама замахала руками. – Что-то на балкон убрали, в коробках. Что-то к нам в шкаф. Ничего не выкинули! Ну всё, отдыхай, родная, мы тебе завтра позвоним. Целуем!
Экран погас. Аня смотрела в тёмный прямоугольник ноутбука, в котором смутно отражалось её бледное, осунувшееся лицо. Она не чувствовала ни обиды, ни злости. Только пустоту. Огромную, ледяную пустоту, которая затопила палату, вытеснив запах лекарств и больничный гул. Её комната. Единственное место в мире, которое было по-настоящему её. Маленькая вселенная с плакатами на стенах, с книгами в известном только ей порядке, с выщерблиной на подоконнике, где она в детстве пыталась вырезать своё имя. Это было не просто пространство. Это была она сама. И теперь этого не было. Её просто… убрали. Как старую мебель. На балкон. В коробках.
Домой её забирали через две недели. Отец молча вёл машину, мама без умолку щебетала о том, как Димочка рад своему новому кабинету.
– Он теперь так сосредоточен, так продуктивен! Начальство его хвалит. Говорит, прорыв в работе! Это всё благодаря тишине. А то раньше на кухне ютился.
Аня смотрела в окно на проплывающие мимо дома и не узнавала город. Или себя в нём. Она чувствовала себя призраком, вернувшимся в мир, где для него больше не было места.
Квартира встретила её чужим запахом – смесью краски и нового парфюма. В прихожей висело незнакомое женское пальто.
– Ой, это Светочка, Димочкина девушка, у нас сегодня, – пояснила мама. – Проходи, Анечка, не стой на пороге.
Она прошла по коридору, и сердце болезненно сжалось. Дверь в её комнату была новая, гладкая, белая, с блестящей металлической ручкой. Из-за двери доносился тихий стук клавиш. Её дверь всегда была старой, деревянной, с тысячей слоёв краски и медной ручкой, отполированной миллионами прикосновений.
– Не заглядывай, не мешай ему, – шикнула мама, увлекая её в большую комнату.
Гостиная. Теперь – её новая спальня. У стены, где раньше стоял сервант с хрусталём, был разложен пёстрый диван, застеленный колючим пледом.
– Вот, располагайся, – бодро сказала мама. – По-моему, очень уютно. И ходить далеко не надо – всё под рукой.
Под рукой действительно было всё: обеденный стол, телевизор, который орал с утра до вечера, и стеклянная дверь на балкон, куда все ходили курить. Никакого личного пространства. Аквариум.
Вечером был ужин. Дима вышел из своего «кабинета» важный, снисходительный. Его девушка Света окинула Аню быстрым оценивающим взглядом.
– Привет, – бросил Дима. – Как самочувствие?
– Нормально, – тихо ответила Аня.
– Ну вот и хорошо. А то мы тут все переволновались, – сказала Света. – Дмитрий так переживал, даже на работе сказалось. Хорошо, что ему теперь создали все условия.
За столом говорили о работе Димы, о планах на отпуск, о новой машине. Аню вежливо спросили, вкусный ли суп, и больше не трогали. Она ковырялась ложкой в тарелке, не чувствуя вкуса, и ощущала себя невидимой. Хуже – помехой. Живым укором, который мешал всем наслаждаться плодами её несчастья.
Ночью она не могла уснуть. Диван был жёстким. Из-за стены, из её бывшей комнаты, доносился приглушённый смех – Дима смотрел какое-то видео. Потом включилась музыка. Он даже не думал, что за тонкой стенкой пытается уснуть его сестра, недавно вышедшая из комы. Зачем? Это ведь теперь его территория. Его крепость.
На следующий день Аня попросила маму отдать ей её вещи.
– Ой, доченька, а зачем они тебе сейчас? – удивилась та. – Лежи, отдыхай. Они в коробках, на балконе. Там холодно.
Но Аня настояла. Мать недовольно поджала губы, но ключ дала.
Балкон был заставлен хламом. В углу стояли три картонные коробки. На одной корявым почерком отца было выведено: «Анино». Не «вещи Ани», а просто – «Анино». Словно это безымянный груз.
Она открыла первую коробку. Сверху лежали свитера, пахнущие нафталином. Под ними – книги. Её любимые, зачитанные до дыр. Она достала томик Ремарка, и из него выпала засушенная веточка лаванды. Воспоминание о поездке на море.
Во второй коробке были её дневники, фотоальбомы, старые рисунки. Вот они с Димой строят замок из песка. Он тогда ещё заступался за неё, делился последней конфетой. Куда всё это делось?
На дне коробки она нашла свой старый плеер. Чудо, что он ещё работал. Она включила его. Полилась знакомая мелодия. И в этот момент плотина прорвалась. Слёзы, которые она сдерживала все эти дни, хлынули из глаз. Она сидела на холодном бетонном полу, обняв коробку со своей прошлой жизнью, и плакала. Тихо, беззвучно. Плакала от обиды, от предательства, от чудовищного одиночества посреди своей собственной семьи. Они не просто забрали её комнату. Они отобрали у неё прошлое и отказали в праве на будущее.
Шли дни. Аня медленно восстанавливалась. Каждое утро, пока все спали, она упрямо, через боль, делала упражнения. Вместе с физической силой росла внутренняя решимость. Она больше не пыталась ни с кем говорить. Все попытки натыкались на стену непонимания.
– Аня, ну что ты опять начинаешь? – говорила мама. – Дима – мужчина, продолжатель рода. Ему нужно помогать. А ты – девочка, выйдешь замуж, уйдёшь. Какая тебе разница?
Однажды вечером Аня сидела на диване и пыталась читать, но шум телевизора и разговоры мешали. Дима вышел из своего кабинета. Проходя мимо, он бросил на неё раздражённый взгляд.
– Ты не могла бы потише страницами шелестеть? Мне работать мешает.
Это было последней каплей. Абсурдность этой фразы ударила, как пощёчина. Он сидит в её комнате и её же обвиняет в том, что она ему мешает.
В ту ночь Аня приняла решение. Она не будет больше жертвой. Она уйдёт.
На следующий день она позвонила своей подруге, Кате. Катя примчалась в тот же вечер. Они сидели на кухне, пока родители смотрели сериал, и Аня, понизив голос, рассказала ей всё.
– Какие же они… – Катя сжала кулаки. – Ань, ты не можешь там оставаться. Они тебя просто съедят.
– Я знаю. Поэтому и позвонила.
У Кати была крошечная однокомнатная квартира от бабушки.
– Она, конечно, не дворец, – сказала Катя. – Но она твоя. Живи, сколько нужно. Бесплатно.
Аня готовила свой побег. Через интернет она нашла подработку – написание текстов. Она тайком, пока никого не было дома, собрала в сумку самое необходимое и самую дорогую для неё коробку – ту, с дневниками и фотографиями.
День ухода она выбрала не случайно. Суббота. Родители уезжали на дачу, а Дима со Светой – в торговый центр.
– Анечка, ты точно справишься одна? – обеспокоенно спросила мама на пороге.
– Справлюсь, мам, – ровным голосом ответила Аня.
Она дождалась, когда за всеми закроется дверь. В квартире воцарилась тишина. Впервые за долгое время она почувствовала себя свободной. Она обошла квартиру, прощаясь с местом, которое когда-то было её домом. Подошла к закрытой двери своего бывшего мира. Прислонилась к ней лбом. Ничего. Только холодное отчуждение.
На журнальном столике она оставила записку. «Мама, папа. Я ушла. Не ищите меня. Я хочу пожить своей жизнью. Аня».
Катя ждала её внизу. Когда машина тронулась, она не обернулась.
Катина квартира действительно была скромной. Но когда Аня вошла внутрь, она впервые за два месяца вздохнула полной грудью. Воздух здесь был пропитан свободой. Она разобрала свои вещи, поставила на полку несколько книг, на стол – фотографию, где они с Катей смеются на берегу моря. Вечером, заварив чай в смешной чашке с отбитой ручкой, она села у окна. За ним зажигались огни большого города. Она была одна. Впереди была неизвестность. Но впервые за долгое время ей не было страшно. Она чувствовала тихое, спокойное удовлетворение. Как человек, который долго шёл и наконец-то пришёл. Туда, где его никто не предаст. К самому себе.
Родители позвонили на следующий день. Мама кричала, обвиняя её в неблагодарности. Отец сказал свою коронную фразу: «Ты одумайся, дочь». Звонил Дима. Он был зол, потому что своим уходом она создала им проблемы.
– Ты мать до истерики довела! – рявкнул он. – Что за эгоизм?
Аня молча выслушала всех и спокойно сказала:
– Я больше не вернусь. Живите, как хотите.
И положила трубку. Рвать по живому всегда больно. Но она знала, что поступила правильно.
Прошло несколько месяцев. Аня нашла постоянную работу. Зарплаты хватало на скромную жизнь. Она много гуляла, читала, снова начала понемногу рисовать. Училась жить заново.
Однажды вечером в дверь позвонили. На пороге стояла мама. Постаревшая, с потухшими глазами. В руках – сетка с яблоками.
– Здравствуй, дочка, – тихо сказала она. – Я адрес у Кати узнала. Можно?
Аня посторонилась. Мама вошла, неуверенно оглядываясь.
– Скромно у тебя.
– Мне нравится.
Они сидели на кухне. Тишину нарушало только тиканье старых часов.
– Дима со Светой разошлись, – вдруг сказала мама. – Не ужились. Характер у неё… тяжёлый.
Аня молчала, ожидая продолжения.
– Он теперь один в твоей… в этой комнате, – продолжила мать. – Всё время за компьютером. Даже не разговаривает с нами.
Она подняла на Аню глаза, и в них стояли слёзы.
– Прости нас, дочка. Мы… мы не думали. Мы думали, так лучше будет. Практичнее.
Аня смотрела на свою мать и впервые за долгое время не почувствовала ни обиды, ни злости. Только глухую, ноющую жалость к людям, которые жили в своей системе координат, где «практичность» была важнее любви. В этой системе они потеряли обоих своих детей.
– Я вас простила, мама, – тихо сказала Аня. – Давно.
Она простила их не ради них, а ради себя. Чтобы их поступок больше не имел над ней власти. Она знала, что никогда не сможет вернуться в тот дом. Её дом теперь был здесь. А ещё – внутри неё самой. Та крепость, которую у неё никто и никогда не сможет отнять. Она налила маме чай в смешную чашку с отбитой ручкой. И впервые за много лет им было о чём поговорить. Не о прошлом. А о чём-то совсем другом. Новом. Как новая жизнь, которая начиналась прямо сейчас.