На следующее утро небо решило устроить генеральную мойку континента: дождь лил под углом 45 градусов, ветер сдувал всё, что не приколочено, а зонт можно было использовать разве что в качестве парашюта, чтобы долететь до соседней деревни.
Мы восприняли это как законный повод передохнуть от приключений: сегодня никаких поездок через фермы, никаких устриц и никаких революций. Только кофе, диван и мир, который официально разрешил нам ничего не делать.
В доме царила уютная неразбериха. Американцы спорили о чем-то вроде "можно ли считать круассан завтраком, если через двадцать минут снова хочется есть", французы что-то оживленно обсуждали между собой, а я в это время сидела с телефоном в руках и собиралась совершить подвиг — позвонить мужу.
Как рассказать человеку, что ты оказалась во французской глубинке посреди протестов, живёшь в доме у двух французов с тремя американцами, и всё это началось с невинной поездки в Мон-Сен-Мишель? И при этом не вызвать у него инфаркт и не прозвучать так, будто по тебе плачет дежурный психиатр?
Я несколько раз репетировала начало. «Привет, всё хорошо» — звучало подозрительно. «Ты не поверишь, но я жива» — слишком драматично. «Помнишь, вы выяснили, что я во Франции?» — ну вот и конец брака.
После пятой репетиции я все-таки нажала "вызов" и решила положиться на судьбу.
Муж ответил спокойно, будто я не во Франции, а просто ушла за хлебом.
— Как ты там?
— Отлично, — ответила я с энтузиазмом человека, который за неделю научился различать три вида камамбера и один раз почти понял французскую шутку.
Дальше мы почти спокойно обсудили мой внезапный побег, его работу, кошку, французскую революцию и договорились, что я вернусь примерно через 3 недели, ближе к Новому году. Всё это прозвучало как негласное разрешение продолжать сходить с ума дальше — и я решила не терять ни минуты.
После звонка один из моих американских друзей предложил устроить день культурного обмена, потому что дождь отменил любые другие приключения.
Коммуникация обещала быть сложной — каждый говорил на своём языке, а переводчик временами сходил с ума и вместо связной фразы выдавал нечто вроде «ночь, улица, багет», но это только добавляло очарования.
Французская старушка, хозяйка дома, тут же начала возмущаться, что русские и американцы всё время куда-то бегут и торопятся жить.
— У нас так не принято! — восклицала она. — Французы наслаждаются жизнью буквально во всём: задержка автобуса — повод выпить ещё одну чашечку кофе, дождь на улице — бесплатный душ, а очередь в супермаркете — шанс обсудить последние новости и вместе придумать причину следующего протеста.
Каждая её пауза, сопровождаемая выразительной поднятой бровью, звучала как укор всему остальному человечеству. Вот оно — настоящее французское искусство ничего не успевать и при этом всё ценить.
Затем настала очередь сыра. Оказалось, что сыр во Франции — это не еда, а практически духовная практика. Его нужно нюхать, обсуждать, пробовать, а затем делать лицо человека, который вот-вот расплачется от совершенства камамбера. Теперь понятно, почему заметив днем ранее, что мы все едим сыр только в бутербродах, она ахнула так, будто кто-то из нас предложил сжечь Эйфелеву башню.
Следующим этапом была экскурсия в мир багетов и кулинарных правил. Оказалось, что ножи и багеты буквально несовместимы, потому что их принято ломать руками на национальном уровне, а кетчуп и другие «порнографические добавки» к еде и вовсе запрещены — это считается преступлением против нации и грозит немедленной депортацией из страны.
Когда настала моя очередь представлять родину, я зашла с козырей и продемонстрировала технику "Пакет с пакетами". Американцы подумали, что это какой-то арт-объект, французы — что внутри спрятаны контрабандные драгоценности, а мне пришлось объяснять, что это древняя традиция, передающаяся по наследству в каждом доме, без всякого логического объяснения.
Еще я рассказала, что все напрасно считают русский язык сложным. На самом деле всё не так страшно: например, одно маленькое матерное слово может выражать примерно сорок восемь эмоций — от «я тебя люблю» до «ты сейчас умрёшь».
Чтобы закрепить успех, я решила перейти к продвинутому уровню и научить их произносить слово «бесперспективняк». Американцы сдались на третьем круге, французы после пятого предложили выпить, но все они определенно приближались к пониманию русской души (а это я им еще не рассказала про фразы "руки не дошли посмотреть" и "да нет, наверное"!)
Американцы не отставали и начали рассказывать о своей культуре с демократии, но быстро перешли к куда более насущной теме — домашним привычкам. Так мы узнали, что дома они не снимают уличную обувь и ходят в ботинках, потому что это удобно и "экономит время".
Экономит время. Я попыталась представить, как кто-то заходит с улицы, где ноябрь только что пролил осадки за целый год, спокойно шлёпает по ковру грязными подошвами, а потом устраивается на диване. Очень захотелось тут же подсчитать, сколько секунд экономится, если не разуваться, и сколько часов и денег потом тратится на стирку всего дома.
Следующий пункт культурной программы касался гостеприимства. Оказалось, что в Америке, когда приглашают в гости, никто не старается накрыть стол на десять персон и сделать тазики салатов на неделю вперед. Каждый гость часто приходит со своей едой.
Я представила, как в России на День рождения кто-то приносит кастрюлю собственного супа и садится с ней в угол: «Я сегодня с борщом, угощаться не дам, диетический».
Французы при этом чуть не лишились дара речи. Идея, что можно доверить случайным гостям ужин, не проверив, сочетается ли он с вином, казалась им оскорблением всей концепции кулинарии.
Дальше пошли бытовые открытия.
Американцы с гордостью рассказали, что дома они часто используют всё одноразовое — посуду, стаканчики, приборы.
Я подумала, что и поэтому тоже они так уверены, что жизнь должна быть «простая и эффективная»: у них, если что-то идёт не так, можно просто выбросить и начать заново.
К концу этой презентации мы с французами переглянулись и мне показалось, что между нами возник негласный союз людей, которые всё ещё верят в домашние тапочки, человеческую посуду и гостеприимство.
Тем временем дождь начал стихать, а французские новости сообщили, что протестующие добились своего: дороги вскоре откроют, и жизнь постепенно вернется в привычное русло. А это значит, что совсем скоро мы сможем двигаться обратно в Париж — и я, наконец, увижу Эйфелеву башню вживую, а не только в своих фантазиях.
Продолжение следует.