Следующее утро после праздника началось с сенсации: за луковым супом Люсьен предложил поехать на машине.
Я чуть не бросилась ему на шею.
После прошлой поездки на велосипедах, когда я едва не оставила душу (и половину самооценки) где-то на французском холме, мысль о машине казалась подарком судьбы.
— Мерси боку, Bien sur! Oui Oui! (Большое спасибо, конечно, да да!) — я вспомнила от неожиданности всё, что знала на французском к пятому дню.
Через полчаса мы ползли по французской провинции. За последние дни энтузиазм протестующих немного поугас и в будний день где-то уже можно было проехать на машине. Правда, не очень далеко и очень медленно.
Всё шло идеально, пока мы не доехали до ресторана с легендарным луковым супом.
На двери висела табличка с безнадёжной французской надписью о том, что заведение закрыто, потому что владелец присоединился к протестам.
Я смотрела на запертую дверь и пыталась не грустить, ведь мы прошли огонь, воду и три объезда через козьи фермы ради этого места!
Видя трагедию в моих глазах, Люсьен написал нам через переводчик, что предлагает поехать в другое место, где нет забастовок, но есть... устрицы.
Я не знала, что хуже — остаться без супа или оказаться лицом к лицу с морепродуктом, который выглядит так, будто его достали из глубин ада и забыли приготовить.
Остальные же пришли в восторг, поэтому спустя несколько минут мы уже ехали в сторону Канкаля — крошечного прибрежного городка, который французы называют «столицей устриц». Часть дорог всё ещё была перекрыта, поэтому иногда мы петляли по непонятным просёлочным тропам, как участники кулинарного квеста.
Канкаль встретил нас морским ноябрьским ветром и запахом соли. На берегу стояли деревянные прилавки, где продавали свежие устрицы прямо с моря. Видимо, здесь всем решительно всё равно на протесты — еда, похоже, победила политику.
Люсьен с энтузиазмом купил дюжину и торжественно вручил их нам.
Я взяла одну, вскрыла ножом, выжала на нее лимон по примеру остальных и сделала глоток.
Если бы морская вода, холодное желе и амбициозная медуза решили создать коллаборацию — получилось бы именно это. На вкус оно напоминало поцелуй с морским чудовищем и судя по лицам моих американцев, они думали то же самое.
— Понравилось? — явно спросил Люсьен, сияя, будто подарил нам пропуск в мир гурманов.
— Oui Oui (да-да), — хором воскликнули мы, стараясь не морщиться и не смотреть на оставшиеся устрицы.
Люсьен прищурился. Похоже, он нам не поверил. И правильно!
Каждый старался ненавязчиво положить свою порцию обратно на поднос, притворяясь, что просто рассматривает раковины. Наш новый французский друг, похоже, заметил хитрую уловку и явно расстроился, но не стал настаивать. Победа была за нами: устрицы остались целы, а мы выехали в обратную сторону.
Через двадцать минут Люсьен воскликнул "Сюрпрайз" и мы свернули с дороги, оказавшись перед старым домом с деревянной вывеской Ferme de l’Hermitière, где производят сидр и яблочные деликатесы.
Во дворе стояли огромные дубовые бочки, а добродушная мадам в шерстяном берете наливала сидр в небольшие стаканчики и тут же отдавала посетителям.
После гастрономической катастрофы мы с недоверием отнеслись к новому эксперименту, но первый глоток сидра был как извинение за все морские чудовища мира: слегка шипучий, со вкусом сладких яблок и счастья. Мы все выразили дикий восторг, а Люсьен только усмехнулся. Оказывается, во Франции умеют пить не только вино, но и сидр!
Прихватив несколько бутылок с собой, мы немного посидели на лавочке во дворе, наслаждаясь ароматом яблок и только потом снова отправились в путь.
По дороге домой через переводчик мы обсуждали приближение Рождества. Конец ноября — то самое время, когда Франция будто замирает в ожидании чудес: улицы городов украшают гирляндами, витрины превращают в сказочные декорации, а в воздухе витает аромат глинтвейна и выпечки.
Люсьен рассказал, что самый рождественский город во Франции — Страсбург. Там в декабре буквально всё превращается в декорации: ярмарки с деревянными домиками, светящиеся ангелы на крышах, уличные музыканты, запах пряников, глинтвейна и горячего шоколада. По улицам гуляют люди с горячими напитками в руках, а каждый дом — как открытка из детства.
А еще он упомянул, что на Рождество французы едят устрицы, фуа-гра и запивают всё шампанским.
И тут я невольно представила: новогодняя ночь, он появляется с подносом устриц, а я крадусь к двери с чемоданом, придумывая, как незаметно сбежать от этого сомнительного гастрономического приключения.
Так у меня появилась новая цель: успеть до Рождества в Страсбург. И, если вселенная проявит милосердие, то не на велосипеде.
Продолжение следует...