Поначалу я даже не поняла, что он всерьёз. Стоял посреди кухни, в старой футболке, с чашкой кофе, и говорил таким ровным голосом, будто обсуждает прогноз погоды.
— Надо будет дачу маме отдать. Она заслужила. Ты мне ещё спасибо скажешь, когда всё уладим.
Я засмеялась — нервно, глупо, как смеются, когда человек говорит что-то совершенно нелепое.
— Кому отдать? — переспросила я, хотя прекрасно услышала каждое слово.
— Маме, кому же ещё. Она стареет, ей нужно место, где отдохнуть. А ты, — он сделал паузу, отхлебнул кофе, — ты всё равно там редко бываешь.
Редко бываю? Я-то? Да я каждую весну землю целую, когда открываю калитку, слышу, как скрипит ржавая петля, и чувствую — вот оно, моё. Каждый куст, каждая грядка, даже перекошенная лавка под яблоней — всё своими руками.
— Серёжа, ты, кажется, с ума сошёл, — сказала я спокойно, хотя в груди уже всё дрожало.
— Не начинай, — поморщился он. — Мы же семья. Мама много сделала для нас. Она и тебе помогала, когда Ваньку нянчила.
Я посмотрела на него и вдруг поняла: он не шутит. Всё это — по-настоящему. Мой муж, с которым я прожила двадцать лет, собирается отдать мою дачу своей матери.
На следующий день я поехала туда — одна. Дача встретила меня привычным запахом влажной земли и старого дерева. Кошка, которую я подкармливала, выбежала из-под крыльца и жалобно замяукала. Я села на ступеньку, провела ладонью по потрескавшейся доске и подумала: «Ну нет, не отдам. Ни за что».
Мне вспоминалось, как мы с сыном красили забор, как я ночами поливала клубнику, как на этом участке всё оживало — и трава, и я сама. Я ведь туда бежала от всего: от суеты, от ссор, от усталости. Это был мой мир, мой маленький кусочек покоя.
И вот теперь кто-то решил, что может забрать его просто так — под предлогом “мама заслужила”.
Вечером свекровь позвонила сама. Голос у неё был ровный, почти ласковый, но я знала — за этой мягкостью прячется железо.
— Аня, привет, — протянула она. — Серёжа сказал, вы решили отдать дачу. Хорошо, что наконец-то поняли. Там ведь всё равно запущено. Я уже прикинула, где поставлю теплицу и беседку.
— Запущено? — переспросила я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Там земля лучше, чем у вас на участке, где трава по пояс и забор завалился.
— Не груби, Аня, — голос стал холоднее. — Мы семья. Мама ведь не чужой человек.
Я не ответила. Просто положила трубку.
Серёжа пришёл поздно. Пахло бензином и чужими духами. Я молчала, готовила ужин, нарезала хлеб.
— Звонила мама? — спросил он между делом.
— Звонила.
— Ну и что сказала?
— Сказала, что приедет и всё посмотрит.
Он кивнул, будто речь шла о покупке старого дивана.
— Правильно. Ей будет хорошо там.
— А мне? — спросила я.
Он пожал плечами.
— Тебе что? Тебе и тут неплохо.
Вот тогда я впервые ощутила то, что раньше чувствовали многие женщины, когда вдруг понимают: всё, что они строили годами, оказывается, не нужно.
На выходных они приехали вдвоём — он и его мама. Я стояла у калитки, когда свекровь вышла из машины, в светлом пальто и с выражением хозяйки на лице.
— Вот, мам, смотри, — сказал Серёжа, — как тут просторно.
— Просторно-то просторно, — оценила она. — Только всё какое-то убогое. Переделывать надо. Забор поменять, дом покрасить, печь починить.
Я слушала и чувствовала, как внутри всё обрывается.
— Переделывать не придётся, — сказала я наконец. — Здесь и так всё хорошо.
— Ну, это ты так думаешь, — усмехнулась она. — У меня другие планы.
Я посмотрела на мужа — он отвёл глаза.
После их отъезда я долго сидела на крыльце. Вечерело, и над огородом висела тонкая полоска дыма — сосед жёг сухие ветки. Я думала, как быть. Продать? Отдать? Устроить скандал?
Но потом поняла: ни одно из этих слов не моё. Я не собираюсь ни отдавать, ни спорить. Я просто сделаю так, что никто, кроме меня, туда не захочет приезжать.
На следующей неделе я сняла старые занавески, покрасила окна, посадила цветы вдоль дорожки. Купила краску и покрасила забор — в ярко-голубой, почти небесный цвет. Установила качели, вывесила кормушки для птиц, поставила стол под яблоней. Всё вокруг ожило, зазвучало.
А потом я купила несколько ульев у знакомого пасечника. Мёд я любила с детства, а пчёлы, говорят, чувствуют, кто их хозяин.
Когда Серёжа приехал в очередной раз — уже без матери — он остановился у ворот, растерянно огляделся.
— Ты что тут устроила? — удивился он. — Я же сказал, что будем передавать маме.
— Не получится, — ответила я спокойно. — Теперь тут пчёлы. Они чужих не любят.
Он засмеялся — сначала, а потом понял, что я не шучу.
— Ты с ума сошла, Аня!
— Возможно, — ответила я. — Но зато я счастлива.
Он уехал злой, хлопнув дверью. Больше на дачу не приезжал. Свекровь пару раз звонила, пыталась требовать, угрожать, даже через знакомых что-то передавала, но потом сдалась.
А я осталась там — одна, с пчёлами, яблонями и кошкой. Работала, копала, сажала, собирала мёд.
Иногда по вечерам садилась на крыльце, смотрела, как солнце садится за лесом, и думала: «Спасибо тебе, Серёжа, за идею». Ведь если бы не его требование “отдать маме”, я бы, может, так и не поняла, что эта дача — не просто участок земли. Это моя жизнь, моё дыхание, мой маленький рай.
И да, я действительно сказала ему спасибо — мысленно. Но, думаю, он так и не понял, за что.