Он сказал это тихо, будто сплевнул косточку в сторону: «Твой план провалился». Я держала в руках небольшую дорожную сумку, аккуратно застёгнутую резной молнией, и смотрела, как на кухонном столе остывает чайник. Струйка пара уже не поднималась, только тонкая капля стекала по носику, оставляя тёмную дорожку на металле. Было странно, как мелочи вдруг становятся слишком видимыми: крошка на клеёнке, свет от фонаря в окне, шорох его носков по линолеуму. Он перешёл на привычный командный голос, упрямо, с нажимом на каждый слог: «План. Твой. Провалился». Я поставила сумку на пол, выпрямилась и сказала, как получается, без паузы и без дрожи: «Я ухожу, Олег. Я уже решила».
Он усмехнулся, сел на табурет и задумчиво постучал пальцами по столу. Эти сухие удары когда-то казались мне признаком сосредоточенности, теперь звучали как отмеренные щелчки секундомера: ещё миг, ещё один, ещё. «Ты уйдёшь, — протянул он, — а через день вернёшься. Или через два. Подруга приютит на диване, поплачешь, попьёшь сладкий чай, вспомнишь, что у тебя здесь шкаф, занавески, моя фамилия на дверной табличке. И всё. А пока…» Он широким жестом указал на плиту. «Суп не доварен. Хозяйка, понимаешь ли, собралась уходить, а на кастрюле пена». Я выключила конфорку. «Суп доварится без меня», — ответила я и пошла в спальню за паспортом.
Слитная тень от люстры качнулась по стене, когда он встал и пошёл за мной. В зеркале шкафа отразились две фигуры — моя, сжатая, собранная, и его высокая, словно сложенная из узких углов. «Ну скажи хоть, куда, — наконец произнёс он, растягивая слова. — На чьё плечо положишь свою гениальную голову? К кому так неожиданно созрела нежность?» Я усмехнулась: «К себе». Он поднял брови. «Кого ты этим удивишь?» Я ничего не ответила. Просто собрала документы, положила в файл, проверила краем глаза, на месте ли ключи от дачи, от ящика с инструментами, от маленького навесного замка на сарае — тот ещё с моего детства, с обломанной краской. Это были мои ключи, громко звеневшие в одной связке.
В прихожей он загородил дверь плечом, наклонился ко мне так близко, что от его дыхания запахло мятными леденцами. «Твой план провалился», — повторил он, уже не тихо, а торжествуя. Я вздохнула. «Мой план, — сказала я, — никогда не был про спектакль для тебя. Он для меня». И, пока он пытался понять эти простые слова, повернула задвижку, обошла его и вышла на лестничную площадку. Он не ожидал этого движения — растерялся, глаза бегло скользнули по мне, по коврику, по старым почтовым ящикам, по двери соседей, где мелом было написано имя их кота. «Ты всё равно вернёшься», — крикнул он вслед, но дверь уже закрылась, и слово «вернёшься» разрезал резиновый уплотнитель, как спелое яблоко нож.
На улице было прохладно. Ветер подхватывал пряди волос и рассыпал их по плечам. Просёлок к остановке тянулся между голых кустов сирени, домашние окна светились жёлтым, где-то детский смех прорывался наружу, как мыльный пузырь. Я шла быстро не потому, что боялась передумать, а потому, что мне хотелось поскорее уйти из земли его тени. На остановке стояла Галина из соседнего подъезда, в пуховике с оторочкой, с неизменной холщовой сумкой. Она посмотрела на меня внимательней обычного: «Таня? Ты чего в вечер-то с сумкой?» Я улыбнулась ей, как умею, просто и прямо: «Еду к подруге. Пережить ночь». Галина прищурилась, тихо сказала: «Если что, у меня диван свободен. Я не люблю, когда женщины остаются на холоде». «Спасибо, Галочка. Я запомню».
Мне не хотелось в ту ночь ни к кому. Я поехала на дачу. Автобус был почти пустой. За окнами проплывали редкие фонари и темнота, в которой чернели тополя. Кондуктор надел на руку перчатку без пальцев и дотрагивался до плеч пассажиров легко, словно боялся разбудить их мысли. Я знала, что в домике будет холодно, но ключи в ладони были тёплые, будто сами понимали, с какой охотой я ими сейчас воспользуюсь.
Заскрипела калитка, отозвались доски крыльца, я щёлкнула выключателем, и свет лампочки под потолком показался густым, почти осязаемым, как мед в ложке. Печь давно не топили, но дрова лежали в поленнице, сухие, тонкие, удобные для растопки. Я сняла пальто, повесила на гвоздь, пошла на кухню, где в банке на полке стояли сухари. Ничего особенного, но этот хруст всегда напоминал мне бабушкин голос: «Сухарь — он как благодарность: не роскошный, но чистый». Треск огня в печи становился увереннее, воздух густел теплом, и я вдруг позволила себе сесть на табурет, положить лоб на ладони и посмотреть, что отзывается внутри. Не жалость, не паника. Скорее — усталость, как после долгой дороги, в конце которой всё-таки расстилается ровная лавка под яблоней. Я отодвинула занавеску, заглянула в темноту окна. Там отражалась я — не девочка, не боец, просто женщина, которая наконец выбрала себя.
Телефон загудел на столе, как сердитая оса. Олег. Сначала короткие сообщения, насмешливые, как пинки под столом: «Далеко не убежишь». Потом звонок. Я не взяла. Через минуту другой. «Возьми трубку, — пришло следом. — Мы не закончили». Я печатала медленно, пальцем, как всегда, когда слово должно лечь аккуратно: «Мы закончили. Не звони ночью. Завтра поговорим, если будет о чём». Он написал ещё что-то, длинное, без знаков, с привычной атакой, но мне не хотелось читать. Я положила телефон экраном вниз, вышла на крыльцо и вдохнула январский воздух. Звёзд почти не было, только редкие, как гвозди в потемневшей доске. В доме трещал огонь, и я знала, что могу переночевать, а утром поехать в город за вещами, но уже не в наш дом, а в свою жизнь.
Спать получилось удивительно спокойно. Я проснулась от петушиного крика у соседей и от того, что печь слегка потрескивала — почти как смех. Поставила чайник, достала из комода старый блокнот, в который записывала когда-то рецепты. На обложке синяя птица накренялась на тонкой ветке. Я открыла его с чистой страницы и стала писать. Не планы и не обиды. Просто список вещей, которые мне нужны прямо сейчас: тёплые носки, простыня, подушка, чай, маленькая лампа, чтобы читать вечером. Потом написала имена тех, кто поддержит меня даже одним взглядом: Галина, сосед Антон, что всегда помогает с колодцем, моя двоюродная сестра Лена, смешливая и добрая, библиотекарь Мария Андреевна, у которой я брала книги в детстве. Внизу — слово «я», чтобы точно не забыть самую важную.
Когда я пришла к остановке, Галина уже ждала. Она сама заговорила, быстро, как будто продолжала вчерашний разговор, которого не было: «Я подумала, что ты на даче. Сварила тебе варенье, возьми баночку. И хлеб. И вон, шарф». Я улыбнулась, принимая её заботу. «Галя, мне неудобно…» Она махнула рукой: «Не спрашивай. Женщине, которая уходит, нельзя отказывать ни в шарфе, ни в хлебе, ни в слове». Мы ехали рядом, а она рассказывала о своём муже, как когда-то он тоже сказал ей, что она «никуда не денется», и как потом оказался самым удивлённым человеком на свете. «Думают, будто мы — мебель, — сказала она, — переставить можно, а привыкнуть — дело времени. А мы — не шкаф. Мы — дом. И ключи у нас тоже есть». Я кивнула.
В подъезде пахло супом из квартиры на первом этаже, на втором возилась соседка с пакетом картошки. Я достала из сумки файл с документами и подождала секунду, прежде чем вставить ключ. Он открылся с привычным щелчком. Олег стоял в прихожей как будто и не шевелился со вчерашнего вечера. «О, королева вернулась, — сказал он, — я же говорил». Я прошла мимо него, не споря. Взяла свою домашнюю одежду, книги, пару тарелок, пока он шёл следом, шаг в шаг. «Ты ничего не понимаешь, Таня. Мир устроен просто. Женщина, уходя, всегда оглядывается, чтобы её попросили остаться. Или чтобы пожалели. Ты же даже не умеешь просить». Я подняла на него глаза: «Просить? А зачем? Мне надо брать». Он сморщился: «Что ты возьмёшь? Чем ты заплатишь за всё? За эту квартиру, за воду, за свет?» Я подошла к ящику с квитанциями, достала аккуратную стопку и положила на стол. «Я всегда платила. Мы платили вместе. И за воду, и за свет, и за наш общий воздух. Но теперь я буду платить за свой». Он фыркнул, но сказал ничего.
Звонок в дверь звучал как спасение. На пороге стояла Мария Андреевна с третьего этажа с маленькой аккуратной сумкой. «Танечка, я принесла вам свою машинку для шитья. У меня теперь руки немножко дрожат, а вы же любите шить. Вдруг пригодится». Она вошла, взглянула мимо меня на Олега и, не раздумывая, добавила: «А вы, молодой человек, не мешайте. Женщина собирает дом — это не вздор и не блажь». Он сделал вид, что не слышит. Мария Андреевна быстро улыбнулась мне и ушла, оставив в воздухе запах корицы.
Мы спустились вместе, я несла сумку и машинку, он — своё вежливо-обидное молчание. У двери он опять выступил на полшага вперёд, будто хотел что-то задержать своим телом. «Твой план провалился», — сказал он почти ласково. «Ты думала, что я буду умолять? Что привезу цветы? Ты хотела красивой сцены, а вышло… быт». Я взяла ручку сумки двумя пальцами, чтобы не дрожала. «Я не хотела сцены, Олег. Я хотела тишины». Он на секунду опустил глаза. «Ты не умеешь жить одна», — бросил он почти спокойно. «Научусь», — ответила я и пошла вниз.
Сначала я устроилась на даче. Ближе к обеду пришёл Антон. Он молча починил скрипучую калитку, смазал петли, потом принес две связки берёзовых поленьев. «Таня, — сказал он, — если нужен будет инструмент, у меня есть хороший рубанок. А ещё я умею гвозди забивать, не мимо». Я рассмеялась, и смех прозвучал неожиданно свободно. «Спасибо, Антон, — сказала я, — гвозди мне сегодня не нужны, а вот чай — очень». Мы сидели на крыльце, пили чай из толстых стаканов, и он рассказывал, как его жена решила однажды уйти, а потом они оба остались и всё передоговорили. «Бывает по-разному, — сказал он, — я тогда понял, что не можно, а нужно слушать. У меня вышло. У других — по-другому. Но право уйти у каждого своё, как паспорт». Я слушала и молча кивала. Мне не хотелось ставить его историю рядом с моей. Моя ещё только складывалась.
Вечером приехала Лена. Она смеётся так, что радуются даже тарелки на полке. Привезла вареники, зелень, две тёплые наволочки, сказала с ходу: «Я буду с тобой. Скажи только, что сделать». Мы ели за маленьким столом, вареники были сладкие, с творогом, и всё казалось простым, как школьный урок, где правильно решённый пример сам выстраивается в строчку. Лена слушала, не перебивая, а потом вдруг сказала: «Он уверен, что ты вернёшься, потому что всегда верила ты. А сейчас ты веришь в себя. Вот и всё». Я вздохнула и впервые за долгое время почувствовала, что мои плечи перестали вздрагивать от напряжения.
Ночью опять звонил телефон. Сначала голос Олега звучал жёстко: «Я подумал и решил, что могу дать тебе время. День-два. Потом ты возьмёшь себя в руки и вернёшься. Я готов не вспоминать эту сцену. Я великодушен». Я долго молчала в трубку, пока он говорил, говорил, как будто проглатывал гвозди. Потом ответила коротко: «Я не прошу времени. Я взяла его сама». Он выдохнул, будто ударился о стекло. «Твой план провалился», — упрямо повторил он и повесил трубку.
На следующий день Мария Андреевна позвала меня в библиотеку — помочь расставить книги. «Руки радуются делу, — сказала она, — сердце тянется к словам». Мы сидели между полок, я передавала ей томики стихов, и вдруг в дверях появился Олег. Он стоял неловко, как мальчик, забывший вымыть руки перед входом в кабинет. «Таня», — сказал он. «Я здесь», — отозвалась я и не двигалась. Он бросил взгляд на хрупкую спину Марии Андреевны, потом снова на меня. «Зачем эти спектакли? Ты, библиотека, чужие люди. Пойдём домой». Я закрыла ладонью тонкую книжку и подняла на него глаза. «Дома я. Здесь. Там, где мне спокойно». Он дернул плечом: «То есть в моей квартире тебе было плохо?» Я не хотела перечислять перечень «плохо», не хотела соревноваться в счёте боли. «Мне было тесно», — ответила я. «Тесно?» — переспросил он так громко, что с верхней полки соскользнула пыль. «Да. Мои мысли стучали в стенки, как рыба в ведро. Я выходила на кухню — и боялась пролить воду, боялась слишком громко закрыть шкаф. Боялась сказать то, что думаю. И однажды я поняла, что это не моя кухня и не мой голос». Он молчал, опираясь руками на стол. Мария Андреевна тихо сказала: «Молодой человек, иногда лучшее, что вы можете сделать, — это уйти вовремя». Он посмотрел на неё, будто впервые заметил, что у людей рядом тоже есть глаза и мнение. «Мы ещё поговорим», — сказал он, и последнее слово звучало так, словно он сам себе обещал, что вернёт меня обратно на место.
Дни стали двигаться ровнее. Я топила печь, выбирала в сарае подходящие доски для маленького стола, шила наволочки на машинке Марии Андреевны, стелила свежее бельё, ходила к колодцу. Это были простые дела, но каждое давало ощущение, будто в стену вбили новый гвоздь, и теперь полка держится крепче. Я стала вставать рано, с петухами, варить кашу, по утрам листать некоторые старые тетради с заметками — не про любовь, нет, про дела: где купить мел, как отмыть старую ржавчину, как удобнее чистить картофель, чтобы не обидеть его форму. Вечером приходили Галина и Лена, иногда Антон. Мы разговаривали без пафоса:
— Ну как ты? — спрашивала Галина.
— Как человек, который наконец снял тяжёлые башмаки, — отвечала я.
— А без мужского плеча? — осторожно интересовалась Лена.
— Плечо у каждого своё, — говорила я. — Вот у Антона — плечо, которое умеет держать молоток. У тебя — плечо, на котором хорошо смеются. А у меня — плечо, на которое складываются собственные планы.
Антон улыбался своей редкой улыбкой, где глаза становились мягче: «Это правильно сказано».
Мне звонила свекровь. Голос у неё был без привычной стужи — будто она устала. «Таня, я не буду лезть, — начала она странно мягко. — Просто скажу: мужчинам нередко кажется, что женщина — это фон. А фон иногда оказывается главным. Мой сын упрям, да. Но не злой. Ты подумай». Я держала трубку двумя руками, будто телефон мог выскользнуть. «Я думаю, — сказала я честно. — Прямо сейчас. И не про него. Про себя». Она вздохнула: «Это тоже правильно. Я в твоём возрасте не решилась». «У каждого свой срок», — ответила я, и мы обе замолчали, не зная, что ещё добавить, и этого было достаточно.
Олег всё же приехал на дачу. Я увидела его из окна — тёмная куртка, шаги широкие, уверенные, как будто земля ему что-то должна. Он поднялся на крыльцо, не стукнул, просто вошёл. В доме пахло свежим хлебом и горячей печью. Он оглянулся, будто проверяя, насколько уютно можно устроиться в моей новой жизни. «Красиво устроилась», — хмыкнул. «Устроилась», — согласилась я. Он сел на стул, подвинул его ближе, наклонился вперёд. «Давай без этих игр. Что ты хочешь?» Я налила ему чай — привычка делает свои жесты независимо от убеждений. «Хочу жить спокойно», — сказала я. «Это не ответ. Спокойствие — это не то, о чём договариваются. Давай конкретно: вернёшься или нет?» Я посмотрела на золотую крошку на скатерти и сдвинула её пальцем к краю. «Нет». Он дернул щекой. «Ты понимаешь, что без меня тебе будет трудно?» Я кивнула. «Понимаю. Трудно не пугает. Меня пугает бесконечное одинаковое». Он откинулся на спинку стула. «Значит, всё-таки решила. И всё ради… чего? Самостоятельности? Её не едят на ужин». Я усмехнулась. «Её едят на завтрак. И тогда целый день внутри не пусто».
Он молчал, и тишина была не угрожающей, а просто плотной, как новый пуховый платок. Потом он вдруг сказал очень спокойно: «Твой план провалился, Таня. Ты хотела уйти и чтобы я за тобой побежал. Чтобы мир покрутился вокруг твоего решения. Чтобы я признал, что был не прав, упал на колени, расплакался и попросил остаться. Я не побежал. И сейчас не бегу. Вот и всё». Я смотрела на него внимательно, как на незнакомого. И с удивлением поняла: он действительно верит в это. Я легко улыбнулась. «Мой план был не про тебя, Олег. И не про бег. Я не хотела спектакля. Я хотела перестать жадно глотать воздух и, наконец, нормально дышать». Он чуть наклонил голову, как человек, который не расслышал. «Тогда почему ты не сказала мне раньше?» Я развела руками. «Слово — это дверь. Я много раз подходила к ней, тянула ручку, а она заедала. Теперь смазала петли. И все услышали. Даже ты».
Он встал, прошёлся вдоль стола, остановился у окна и долго смотрел на сосну, которая вилась на нашем участке, как старая скрипачка, красиво и упрямо. «Хорошо, — сказал он наконец. — Ты хочешь остаться здесь. Я не буду приходить неожиданно. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к новым правилам. Ты…» Он замолчал и сделал жест, как будто хотел коснуться моего плеча, но передумал. «Ты сильнее, чем я думал». Я ничего не сказала. Слова иногда — лишние предметы на столе. Он подтянул воротник куртки, посмотрел на печь, на чашку, которую так и не допил, и на пороге вдруг снова хрипло выдохнул: «Твой план провалился». Это было уже привычкой, как нервный тик. Я улыбнулась и кивнула на дверь. «Зато моя жизнь — нет». Он стоял полсекунды, будто взвешивал эти слова, как покупатель яблоко на ладони, и ушёл.
Когда за ним закрылась дверь, я впервые позволила себе расплакаться. Не жалобно, не громко — просто тихо, как дождь, который наконец-то пришёл на выдохшуюся землю. Лена пришла через час, увидела мои глаза, сказала: «Ну, наконец поплакала», и подала мне полотенце. «Это не слабость, Таня. Это поливка. Будешь расти». Мы засмеялись, и смех был тёплый, без напряжения. Вечером пришла Галина, принесла пирог. Антон заглянул с рубанком, хотя я сказала, что не надо, но он всё равно нашёл скол на подоконнике и с удовольствием прошёлся по нему, выравнивая древесину, будто сглаживал в моей жизни какую-то непослушную кромку.
Мария Андреевна прислала записку с книжкой. На бумаге была аккуратная строчка: «Читать вслух самому себе обязательно». Я открыла на первой странице и стала читать, медленно, чтобы слова успевали развернуться. В каждом предложении было место для меня. Я чувствовала, как постепенно в доме становится тихо, и эта тишина теперь не пугала, а поддерживала, как стена, к которой можно прислониться спиной и выпрямиться.
Олег больше не звонил каждый час. Он прислал однажды короткое сообщение: «Я отвезу тебе коробки с твоими вещами. Когда удобнее?» Я написала: «Завтра к обеду». Он ответил «хорошо», без лишних слов. На следующий день он приехал, поставил коробки в прихожей, постоял, переступая с ноги на ногу, и сказал: «Я привык, что у меня есть ответы на всё. А тут — нет. Это неприятно». Я кивнула. «Неприятно — не смертельно». Он усмехнулся: «Опять у тебя эти пословицы». «Не пословицы, судьба». Он посмотрел на меня ещё раз, внимательно, как смотрят на вещи, которые вдруг стали яснее, чем были. «Береги себя», — сказал он и ушёл.
Я разобрала коробки медленно. Стопки полотенец легли в шкаф аккуратно, как дети в лодке, которую несут на руках. Книги заняли полку, и казалось, что у каждого томика теперь свой сосед и свой свет. В маленькой коробочке нашлось старое колье с янтарём — я надевала его редко, но любила за теплый цвет. Я приложила к шее и увидела в зеркале женщину, у которой есть право быть любой. Я улыбнулась ей. Потом завязала волосы в тугой узел, закатала рукава и отмыла кухонный стол до белых кругов на дереве. Этот стол стоял у нас в квартире много лет, и я впервые увидела в нём не утилитарный предмет, а друга: он принял новые скатерти, терпел капли варенья, выдержал горячие кастрюли. Теперь он стоял здесь, в моём доме, и был уже другим.
Вечером мы с Леной сидели в саду. Воздух был прозрачный, пахло прелыми листьями и свежим хлебом. Лена рассказывала какую-то смешную историю про соседского пса, который целый день таскал в зубах синию перчатку, а я вдруг поймала себя на том, что давно не слушала голосов не из труби, а рядом, живых, с теплом и паузами. Я закрыла глаза и просто дышала. Лена замолчала, глотнула чай, прошептала: «Ты здесь». «Да», — ответила я. «Ты счастлива?» Я подумала и сказала: «Я настоящая. А счастье приходит к настоящим чаще».
Позже, когда Лена ушла, и огонь в печи стал ровным, пришла свекровь. Она вошла тихо, сняла пальто, сложила на стул. «Можно?» — спросила. Я кивнула. Она села, руки сложила на коленях, и долго смотрела на огонь. «Он всегда был упёртый, — произнесла наконец, — это от меня. Я в молодости тоже умела спорить до хрипоты. А ты умеешь молчать. Это сильнее. Я хотела…» Она потянулась к моей ладони, но не дотронулась. «Я хотела сказать, что если понадобится, я могу приехать и помочь с забором. А ещё — вот, принесла твои фотографии. Мне кажется, они должны быть у тебя». Она положила передо мной связку, перевязанную ниткой. На верхней яа улыбалась, в цветастом халате, с ромашками на фоне, и рядом мой отец, совсем молодой, с непослушными волосами. «Спасибо», — сказала я. «И ещё, — продолжила она, — если будет желание, мы можем поговорить втроём. Когда ты решишь. Не когда он». Я кивнула. «Я решу».
Ночь прошла спокойно. Утром я проснулась от того, что солнце полосой упало на подушку. Печь уже остывала, в дом заглядывал ветер. Я вышла на крыльцо, присела, как делает хозяйка, когда хочет просто посидеть. Сосна шептала, ворона кралась по забору, как тренер по гимнастике, уверенная и строгая. Я вдруг отчетливо услышала в голове вчерашние слова: «Твой план провалился». И улыбнулась. Какой план? Разве можно назвать планом то, что приходит, как голод или жажда? Это не расчёт, не хитрая комбинация, не спектакль. Это необходимость. Я оглянулась на дом, на занавеску в кухонном окне, на свой чайник, на стол, на мятую подушку, и поняла, что ни один план не способен вместить живую жизнь. Она у меня — здесь.
Днём пришла Галина с мешочком семян. «Весной посадим, — сказала. — Я понимаю, до весны ещё, но пусть будет. Семена — это такие тайные будущие». Я взяла мешочек, послушала, как там едва-едва шуршит сухая россыпь. «Пусть. Мне сейчас нужно всё, что шуршит будущим». Галина улыбнулась. «Ты говоришь правильно. У тебя язык, как у хорошего мастера: то строгает, то шлифует». Мы посмеялись. Вечером Антон принёс новую щеколду для калитки. «Та — дрянь, — сказал он. — Этой любую бурю переживёшь». Я поблагодарила, и он быстро, умело прикрутил её, словно помещал в мою жизнь маленькую железную гарантию.
Олег больше не повторял свою фразу. Видимо, понял, что она перестала работать. Мы виделись иногда, чтобы обсудить общее имущество, но эти встречи были спокойными. Я смотрела на него и видела человека, которому тоже было непросто — как ни странно, от этого было легче. Мы говорили кратко, без уколов. Он однажды пробормотал: «Ты больше не боишься. Это чувствуется». Я ответила: «Верно». Он кивнул, и в нём что-то опустилось, как мачта лодки в тихую гавань.
Меня спрашивали, не жалею ли я. Я улыбалась и говорила: «Жалеют о том, что было моим, а стало чужим. Я забрала своё». Иногда, поздними вечерами, я выходила к калитке и ставила на столбик кружку с чаем. Слушала, как скрипит снег или как по крыше бежит дождь. И думала о том, как иногда человек говорит слова, чтобы убедить не тебя, а себя. «Твой план провалился» — точно из такой породы. Он произносил их, чтобы не видеть, что проваливается не мой план, а его уверенность в мире, где всё навсегда и на своих местах. Раньше это была моя беда — теперь его. С этим я уже ничего не могла сделать.
Я закрывала калитку на новую щеколду и шла в дом. Там горел свет, рука сама тянулась к чайнику, в чашке растворялся мёд. Я брала блокнот с синей птицей и записывала, что хочу сделать завтра: сшить занавески в комнату, где теперь моё кресло; вымыть шкаф; выпечь хлеб по бабушкиному рецепту; позвонить свекрови и спросить, как она. Я научилась не обещать себе больше, чем могу унести одной рукой. И научилась не просить о том, что способна сделать сама.
Однажды я встретила Олега у магазина. Он стоял с хлебом и молоком, мял в руке чек. Мы поздоровались. Он пытался что-то сказать, потом махнул рукой. «Пусть будет просто здравствуй», — сказал он. «Пусть», — согласилась я. Мы разошлись, и мне было легко. Я знала, что нет нужды закрывать книгу громким хлопком. Иногда достаточно аккуратно загнуть страничку и поставить её обратно на полку.
Я шла к дому, где хранились мои вещи, мои книги, моя синия птица на обложке, а в голове тихо звучало: «Ты вернулась к себе». И, может быть, это и был единственный план, который никогда не проваливается.