Я заметила гостей еще на лестничной площадке: запах горелого лука и парфюма, который помнила с тех времен, когда мы с Андреем только собирались расписаться. У двери стояли чужие сапоги, яркая шаль свекрови висела на ручке, и я без слов поняла: хозяйка пришла «на минутку», а вышло как всегда. Из прихожей доносился смех, звон бокалов, знакомое перекликание: «Галочка, наливай!», «Подуви на котлеты, подгорят!». Я повернула ключ, глубоко вдохнула и вошла.
— Ой, а вот и невесточка! — повысила голос свекровь, поднимаясь из-за стола прямо в нашей гостиной. — Снимай пальто, присаживайся, гости уже устроились.
На нашем столе — праздничная скатерть с золотыми нитями, которую я берегла для семейных дат. Хрусталь, отложенный в дальний шкаф, стоял горкой, как на витрине. Чужие женщины разместились свободно, как будто им здесь давно было позволено. Одна постукивала ногтем по краю тарелки, другая уже открыла холодильник и удивленно ахнула на баночки: «Это вы так аккуратно подписываете? Ну надо же». В спальню кто-то заглянул «посмотреть люстру», в ванной журчал кран.
— Здравствуйте, — сказала я, сдерживая дрожь. — Галина Ивановна, вы не звонили. Вообще-то я сегодня рано вернулась.
— А я думала, ты на работе задержишься, — свекровь улыбнулась белозубо, — ну и что, праздник душевный. Коллеги пришли, отмечаем выход на пенсию у Марины Семеновны. Вот и решили собраться в семейном гнездышке. Тесно у меня дома, а тут пространство, видишь? Да ты не морщись. Свои люди.
— Свои… — повторила я, глядя на незнакомые лица. — Только мы с Андреем не знали. У меня суп на плите, белье сохнет в комнате, а вы сюда… без спроса.
— Не начинай, — свекровь махнула рукой, — не позорь себя. У нас приличные гости. Мы аккуратно. И потом, — она слегка наклонилась ко мне и произнесла вполголоса, будто делая одолжение, — ты у меня на птичьих правах. Квартира-то моя, я Андрею дала. Семейное имущество. Не забывай.
Эта фраза у меня в голове звякнула о стекло, как ложка о бокал. Я огляделась: чужие куртки на спинках стульев, горячая сковорода на нашей столешнице без подставки, следы от салафеток, немного жира на ручке духовки. Мне захотелось выйти и хлопнуть дверью, но ноги приросли к ковру.
— Добрый вечер, — произнесла я уже другим голосом, — рада знакомству. Только есть просьба: давайте договоримся, что в спальню не заходим, это личное пространство. И, пожалуйста, не ставьте горячее прямо на столешницу, она у нас капризная.
— Ой, да что вы, милая, — отмахнулась та, что заглядывала в холодильник. — Мы аккуратные. Мы и пол протрем. Лишь бы душевно посидеть.
— Душевно — это когда звонишь заранее, — сказала я, снимая пальто и аккуратно вешая его на свое место. — А у нас, между прочим, сегодня был план: я хотела все разобрать, прибраться, лечь пораньше. Андрей обещал прийти вовремя.
— Андрей придет и присоединится, — уверенно заявила свекровь. — Он у нас парень душевный, не то что некоторые, — она посмотрела на меня спокойно. — Доченьки мои, наливаем, невесточка тоже выпьет за пенсионный досуг! Мы тут надолго не задержимся.
Я услышала, как на площадке кто-то кашлянул, и дверь подъезда громко хлопнула. Соседка с третьего этажа, любительница обсуждать чужие занавески, наверняка уже делает круг по лестнице, чтобы представить, кто и чего. Я взяла тряпку, подложила под горячую сковороду, перевела взгляд на свекровь и улыбнулась так, как умеют улыбаться женщины, когда их очень долго проверяют на крепость.
— Можно вас на минуту, — я кивнула свекрови в сторону кухни. — Без гостей.
Свекровь пошла за мной, оглядываясь, будто боялась пропустить тост. Мы встали у окна, за которым уже темнело. Во дворе горели фонари, и снег ложился мягко и уверенно, как новая страница.
— Галина Ивановна, — начала я, — я понимаю, у вас круг общения, вы человек общительный. Но у нас дома правила: звонить заранее, спрашивать. Мы так договорились с Андреем. И я не хочу, чтобы здесь хозяйничали без меня.
— Невесточка, — голос свекрови стал мягче, но угрюмее одновременно, — ты мне лекции не читай. Я двадцать лет работала, стояла в очередях, собирала на эту квартиру, уговаривала сантехников, клеила обои, когда ваш повелитель не мог гвоздь забить. И сейчас мне приказывает девочка, которую он привел под ручку. Да что ты понимаешь? Я сюда никого плохого не привела. Женщины уважаемые, проверенные. Выпьем, посидим. Кому мешаем?
— Мне мешаете, — спокойно сказала я. — И нашим отношениям мешаете. Я устала быть гостьей в собственном доме.
Свекровь отвернулась к окну, посмотрела на двор, где в коляске дремал чужой ребенок, родители тихо переговаривались. Она вздохнула.
— Надо же, какие мы гордые стали, — пробормотала. — Вот ведь как. Было время — в одной комнате по пять семей собирались, и ничего. Пели, смеялись. А сейчас на столешницу подставку подавай.
— Сейчас другое время, — ответила я, — и другой дом. И я не прошу невозможного. Просто звонить и спрашивать.
Из комнаты донесся оживленный тост. Кто-то чокнулся слишком громко, стекло звякнуло. Я сжала руки.
— Ладно, — сказала свекровь, — не делай трагедию. Посидим — и разойдемся. Всполошилась-то.
Она пошла к гостям, и я услышала свой внутренний голос: «Сдержись, ты же обещала себе не кричать». Я вернулась следом. Одна из женщин уже держала в руках мой фартук.
— Можно одолжить, а? — улыбнулась она. — Я тут салат режу.
— Возьмите, — кивнула я и подняла телефон. Хотела написать Андрею, но в этот момент раздался звонок в дверь. Короткий, резкий.
— Открой, — махнула свекровь, не глядя. — Это Лена опаздывает вечным поездом.
Я пошла в прихожую, откинула цепочку и приоткрыла. На пороге стояла не Лена, а соседка с третьего этажа, та самая, что собирала новости как грибник собирает опята.
— Девочка, — прошептала она, сунув голову в щель, — у вас что там делается? У нас внук уроки делает, а у вас гул. И пахнет так, будто столовую открыли. Я понимаю — праздник, но у нас дом тихий. Предупредить надо.
— Я понимаю, — ответила я. — Сегодня так вышло… неожиданно. Мы постараемся тише.
— Постарайтесь, — сказала соседка, но не ушла. — А Галина Ивановна здесь? Я бы ей словечко сказала.
— Она занята, — ответила я. — Но я передам.
Соседка прищурилась, как кошка на солнце.
— Передайте, — сказала и кивнула. — И закройте, сквозит.
Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, чтобы немного собрать себя. Вернувшись в гостиную, я увидела, что у окна сидит женщина с темными волосами и дергает занавеску. Она прислонялась к стеклу, пытаясь увидеть во дворе кого-то. На подоконнике стояла наша фиалка, и ее лист коснулся чужого рукава.
— Осторожно, — попросила я. — Цветок нежный.
— Ой, что вы, — женщина отдернула руку. — Я аккуратно.
Еще один звонок в дверь — на этот раз длинный, как будто кто-то прижался пальцем, пока не устанет. Я снова пошла открывать. На пороге — сосед сверху, мужчина в старой куртке и вязаной шапке.
— Девушка, — сказал он сухо, — у вас громко. И я видел, как ваша мама заносила ящик пустых бутылок. У нас мусоропровод забит. Скажите, чтобы выкинули правильно.
— Это не мама, — ответила я. — Это свекровь. Я разберусь.
— Разберитесь, — настойчиво повторил он. — И быстро.
Я закрыла дверь и вдруг услышала из комнаты звонкий голос свекрови:
— Что там еще? Опять любопытные? Закрой поплотнее, нечего им тут нюхать!
Рядом со мной появились глаза женщины в темной кофте, той, что дергала занавеску. Она тихо прыснула.
— Соседям бы свои заботы, — произнесла она. — А то ходят, как контролеры.
Я вернулась в комнату и увидела, что на скатерти уже мокрое пятно от пролитого компота. Скатерть волнами намокла, словно ее кто-то окунул в брызги. Я молча принесла полотенце и промокнула. Свекровь, заметив это, автоматически взяла у меня тряпку, но тут же положила обратно.
— Да не начинай, — сказала она, — мы все уберем.
— Вы уже не убираете, — ответила я, — вы живете тут, будто у себя.
— А у меня и есть себя, — сказала свекровь. — Это мой дом. Твой муж вырос тут. Я не собираюсь спрашивать, когда мне прийти. Понятно?
— Непонятно, — ответила я тихо. — Потому что теперь это наш дом. И не потому, что мы расписались. Потому что мы здесь каждый день, дышим этими стенами, готовим, устаем, миримся, смеемся. И потому что уважение — оно не меряется бумажкой на право собственности. Оно меряется вопросом: можно?
В комнате стало тихо. Даже ложка перестала позвякивать о стекло. Одна из женщин уронила взгляд на тарелку, другая поправила шарф. Свекровь замешкалась, бросила взгляд в сторону двери, потом на меня.
— Слышно до лестницы, — добавила я, — соседи уже приходили. Им неприятно. И мне неприятно. Давайте сделаем так: я сейчас накрою чай, вы спокойно попьете, и будем заканчивать. Вы замечательные, веселые. Но у меня есть границы.
— Да уж, — проворчала свекровь, — границы. Раньше границы были у государства, а теперь у каждой кухарки.
— Не надо грубить, — сказала я. — Я не кухарка, я невестка. Я чуткая, терпеливая, и я очень старалась. Но сейчас — хватит.
В этот момент вошел Андрей. Он снял шарф, остановился, оглядел гостей, меня, свекровь. Его глаза задержались на мокрой скатерти, потом на фиалке, лист которой был немного надломлен.
— О, праздник, — сказал он, — а я и не знал.
— Сынок, — расправилась свекровь, — мы тут посидели чуть-чуть. Невесточка, конечно, выступила с лекцией, ну да ладно. Присаживайся.
Андрей смотрел на меня, и я впервые за день не отвела взгляд. В нем было ожидание: либо я сдамся, либо скажу до конца.
— Андрей, — сказала я, — я просила Галины Ивановну заранее предупреждать. Она привела гостей без звонка. Я уже объяснила. Я не хочу скандала, но хочу, чтобы меня услышали.
Свекровь вздохнула и привычным движением поправила браслет. Ее пальцы дрогнули.
— Сынок, скажи своей жене, — улыбнулась она, — что она у меня на птичьих правах. Я ведь не из злобы говорю. Это факт.
Андрей снял пальто, повесил на крючок и потянулся как человек, который разделся не только от одежды, но и от сомнений.
— Мам, — сказал он, — хватит так говорить. Это наш дом. Твой, мой, ее. Если уж быть честными — давно наш общий. И правила здесь общие. Я тебя люблю, ты знаешь. Но без звонка — нельзя.
Свекровь замерла с открытым ртом, как будто в него улетела невидимая муха. Гости переглянулись. У кого-то дрогнула улыбка. Тишина повисла такой плотной тканью, что я почти услышала, как скрипит воздух.
— Ладно, — сказала свекровь наконец, — ладно. Не хотела обидеть. Просто… люди пришли, мы давно не виделись. Хотелось простора. У меня дома тесно, стены давят. А тут светло. И я… я подумала, что это как всегда.
— Как всегда не будет, — мягко сказал Андрей. — Но хорошо будет. Сядь, мам. Попьем чаю и разойдемся.
Я услышала облегченный вздох сразу у нескольких женщин, будто они держали воздух с самого начала. Я пошла на кухню, поставила чайник, достала из духовки пирог, который планировала оставить на завтра. Руки дрожали, но я уже не боялась. Схватила силиконовую подставку и подложила под форму — почти шутливо, но для себя это было важней любого тоста.
В прихожей кто-то снова позвонил, но аккуратно, словно попросил прощения заранее. Я открыла. На пороге — та же соседка с третьего этажа, теперь в пальто, с платком на голове.
— Я ненадолго, — сказала она, потирая руки. — Хотела глянуть, как у вас. Мальчик мой засыпает. Если все заканчивается — отлично. А если нет — я… ну, вы понимаете.
— Заканчивается, — уверенно ответила я. — Мы пьем чай и разбираемся. Все хорошо.
— Ну и славно, — кивнула она. — Тогда мы с вами завтра на площадке помолчим, как будто ничего не было. Я добрая. Но не терплю беспорядка.
Я улыбнулась.
— И я не терплю, — сказала и закрыла дверь.
Вернувшись в гостиную, поставила чайник, разложила пирог. Женщины заговорили тише. Кто-то начал рассказывать историю про то, как их начальница сжигала на работе бумажки над чайником, и пар от кипятка обжигал ей прическу. Мы смеялись, но как-то тихо, по-домашнему. Свекровь сидела рядом с Андреем и рассматривала свои ладони, словно впервые увидела морщины. Я положила перед ней блюдце.
— Хотите с вареньем? — спросила я.
— Давай, — ответила она, — вишневого.
Мы посидели ровно столько, сколько хватило чая. Потом женщины встали, задвигали стулья, помогли собрать тарелки. Одна аккуратно сложила скатерть, другая принесла из ванной чистое полотенце. В прихожей зашуршали куртки, запах духов переместился ближе к двери, как облако, готовое раствориться в ночи. Свекровь долго искала ключи в сумке, а я стояла рядом, придерживая дверцу.
— Невесточка, — сказала она наконец, — ты не обижайся. Я вспылила. И… ясно, что я не хозяйка здесь одна. Просто я такая, мне кажется, что если я со своими, то можно все. А оказывается — нельзя. Вот до чего дожили.
— Дожили до согласия, — ответила я. — Это неплохо. Только договоримся в самом простом: звоните. И не зовите никого, пока не согласуем. Я не зверь, я люблю гостей, но… пусть будут наши гости.
— Ладно, — сказала она, — договорились. Только не говори больше соседям, что мы шумим. Мне завтра выходить… неудобно.
— Соседям я сказала, что все хорошо, — ответила я. — Но вы лучше несколько дней сами в глаза не лезьте. Так будет проще.
— Правильно, — вмешалась из коридора женщина с темными волосами. — Мы тоже уходим тихо. Галочка, все, марш.
Дверь закрылась, и я почувствовала, как дом выдыхает вместе со мной. Андрей подошел сзади, обнял.
— Спасибо, — сказал он. — Ты молодец. Я должен был раньше поставить точку, а ты поставила запятую. И все получилось.
— Это твоя мама, — ответила я, — и моя… как бы ни было, родня. Я не хочу войны. Я хочу порядок.
— Будет, — кивнул он. — А теперь давай посмотрим, не сгорел ли суп.
Мы пошли на кухню. Суп не сгорел, но утратил вид — жизнь в нашей кастрюле тоже пережила гостей. Я помешала, добавила воды, накрыла крышкой. Мы помыли посуду, сложили хрусталь в шкаф, где ему и место, проверили, что фиалка жива, подвязали ее лист тонкой ниточкой. Андрей подошел к окну, посмотрел во двор.
— Снег лежит, — сказал он. — Завтра дворников не оторвать.
— Завтра дворник — это я, — улыбнулась я. — Надо будет коврик вытряхнуть и лестницу протереть. Пусть соседка увидит: живем как люди.
Ночь растягивалась, но была доброй. Мы выключили свет в гостиной, оставив настольную лампу в прихожей, словно маяк. Я уже почти шла спать, когда раздался тихий шорох у двери. Я отпрянула, Андрей тоже насторожился. Он подошел, посмотрел в глазок и неожиданно рассмеялся.
— Мама, — сказал он. — Стоит под дверью и слушает, видимо, ушла ли соседка.
Я открыла. Свекровь действительно стояла на площадке, прижимая к груди пакет с салфетками.
— Я… это, — пробормотала она, — забыла салфетки. И хотела спросить: у вас сахар не закончился? Вы с чаем так ловко… Я шоколадку еще на стол положила, вы не заметили.
— Не закончился, — ответила я. — Все хорошо.
— Ты прости, — она снова оглянулась на лестницу. — Я завтра пораньше уйду в магазин, пока никого нет. Не хочу встречаться с нашей… как ее… Надеждой Петровной. Она у нас язык острый. Я лучше через двор обойду. Вот до чего дожились: сама в этот дом кого хочу привела, а теперь от соседей прячусь.
— Потом будет легче, — сказала я. — Важно, что мы договорились.
— Договорились, — повторила она. — Я ключи тебе оставлю на пару дней. А то я себя знаю.
Она достала с брелока один ключ, положила мне на ладонь. Металл был теплый, как будто он еще держал в себе шум вечера. Я кивнула, чувствуя странную легкость.
— Спасибо, — сказала я. — На пару дней — хорошо.
Свекровь помедлила, потом неожиданно обняла меня неловко, по-матерински, без слов. Слезы ей были не к лицу, но я заметила блеск в глазах. Она шмыгнула носом, отступила.
— Спокойной ночи, — сказала и почти побежала к лестнице, проверяя, нет ли там Надежды Петровны.
Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и рассмеялась — тихо, без злости. Андрей подошел, присел на корточки, посмотрел на меня снизу вверх.
— Теперь у нас появилось новое правило, — сказал. — Если мама захочет прийти, она позвонит. Если захочет привести гостей, она позвонит дважды.
— А если захочет остаться под дверью, — добавила я, — мы вынесем ей чай в термосе.
Мы прошли мимо гостиной. Скатерть лежала аккуратно сложенной стопкой. На тарелке остался кусочек пирога, как свидетельство того, что вечер был и закончился. Я убрала его в холодильник, поставила чашки в сушилку. Двор за окном пустел, фонари сыпали свет на снег словно соль на хлеб, а в доме пахло чаем и усталостью.
Утром я вышла в подъезд с ведром и тряпкой. Соседка с третьего этажа выглянула из своей двери, в руках у нее был веник.
— Доброе утро, — сказала я.
— Утро доброе, — откликнулась она. — Ну что, мир?
— Мир, — ответила я. — Мы договорились. Больше без предупреждения не придут.
— И правильно, — кивнула она, — я внуку сказала, что взрослые могут ошибаться. Но умные исправляются. Вы, вроде, умные.
— Стараемся, — улыбнулась я.
Мы протерли площадку. Снег под дверями растаял в чистую воду. Соседка посмотрела на меня с одобрением и скрылась в квартире. Я подняла взгляд на наш дверной глазок и вдруг подумала, что он тоже похож на глаз: смотрит и хранит молчание. Дом любит тех, кто договаривается.
Через обед позвонила свекровь. Голос у нее был непривычно спокойный.
— Я зашла к Надежде Петровне, — сказала она, — подарила ей яблоки. Сказала, что вчера у меня стресс был. Она сначала фыркнула, потом помягчела. Теперь уж точно стыдно выходить не будет. И я позвоню, когда соберусь. Как вы с Андреем вечером?
— Спокойно, — ответила я. — Суп доварим, фильм посмотрим.
— Суп доварите, — повторила она. — И лист фиалки подвяжите, я видела, что он у вас… Подвязали? Молодцы. А ключ пока у тебя. И пусть будет у тебя, пока я не научусь.
— Хорошо, — сказала я и добавила, — спасибо.
Мы повесили трубку. Андрей подошел сзади, щекой коснулся моей макушки.
— Слышал, — сказал он, — кажется, у нас все получилось.
— Кажется, — улыбнулась я. — И знаешь, что самое смешное?
— Что?
— Вчера я впервые почувствовала, что у меня не птичьи права, а человеческие. И что даже птица, если ее уважать, возвращается домой сама.
Андрей рассмеялся, потянул меня за руку на кухню. Я открыла кастрюлю, суп кипел ровно и спокойно, как сердце, которое наконец-то услышали. В окно ложился тихий снег, дворник скреб лопатой, соседи бегали по делам, и мне показалось, что весь дом вздохнул вместе со мной — не громко, чтобы никого не тревожить, а так, как вздыхают люди, которые договорились и умеют держать слово.