Purshat Женский журнал. ✅ Подпишись!

Честно, каждый сентябрь одно и то же: люди приходят ко мне вялые, как листья под дождём. Иммунитет просел, сил нет, кофе не помогает. Почему? Да потому что организм, как уставший студент после сессии, хочет спать, а не бороться с вирусами. Осенью снижается выработка серотонина, падает уровень витамина D — и привет, слабость. Но можно ли вернуть энергию без аптек? И вот тут начинается самое интересное — ведь я нашёл ответ совсем не в таблетках… Что же стало моей находкой? Секрет в том, что природа сама приготовила “витаминный щит”...

Первый звонок — не боль, а лёгкий хруст при вставании. Я помню одну пациентку, Аллу Ивановну, — «всё, наверное, от возраста», — вздыхала она, поднимая сумку с продуктами. Но возраст тут ни при чём. Почему суставы теряют радость движения раньше, чем паспорт стареет? Потому что причина часто скрыта не в костях — а в кишечнике. И это следующая загадка, о которой почти никто не догадывается. Когда я впервые услышал, что микробиом кишечника влияет на здоровье суставов, честно, усмехнулся. Пока не увидел анализы...

«Доктор, я просто устаю…» — сказала мне однажды женщина лет пятидесяти, тихо, будто боялась признаться. А ведь я видел сотни таких лиц. Сердце не болит, но будто стонет от недосыпов, перекусов, кофе на бегу. Мы списываем всё на возраст, но это не возраст — это замедленный метаболизм. Когда питание для обмена веществ превращается в случайные перекусы, организм перестаёт справляться. Почему мы всегда ждем, пока гром грянет? Ответ — в следующем пункте. Сердце не умеет кричать, оно шепчет. Лёгкая одышка, туман в голове, давление прыгает как студент на сессии...

Я долго думала, что тип тела — это просто наследственность и генетика. Пока не начала работать в эндокринологии. Сначала это казалось мелочью: ну фигура яблоко, груша, песочные часы — у всех по-разному. Но потом я заметила: форма тела и здоровье связаны куда сильнее, чем принято думать. Почему же тело «яблоко» чаще болеет, а «груша» живёт дольше? Когда жир распределяется вокруг талии, внутренние органы буквально утопают в нём. Это так называемый висцеральный жир, и он ведёт себя агрессивно. У одной моей пациентки, Людмилы, живот всегда оставался «упругим»...

Мне всегда казалось, что у запаха укропа есть своя тишина. Он висит над грядкой, ложится на плечи как легкая шаль, и даже сор из-под ног отступает перед этой прохладной зеленью. В то утро я стояла в резиновых сапогах, с корзиной в руке, и думала не о делах, а о том, как бы укроп связать в небольшие пучки, чтобы не примялся. Солнце неторопливо поднималось из-за соседней бани, петух изредка работал голосом, и ничто не предвещало того, как резко воздух потеряет свой вкус. Ворота щелкнули так, будто отщелкнули крышку с банки...

Когда я впервые зашла в дом, который достался мне по наследству, ощущения были странные и противоречивые. Я была счастлива, но при этом какой-то груз давил на сердце. Мне хотелось оглядеться и увидеть его таким, каким он был до того, как ушёл мой отец — живым, полным забот и воспоминаний. Но что меня ждало за порогом, я даже представить не могла. Свекровь врывалась в мою жизнь без приглашения. Она всё ещё считала, что моя жизнь, а значит, и мой дом, принадлежат ей. Несмотря на все годы, что прошли...

Я всегда считала, что наша с мужем жизнь — это крепкая и спокойная гавань, где всё подчинено привычному распорядку. У нас был дом, дача, семья. Мы с ним с трудом, но построили эту маленькую империю, и каждое утро, как часы, начинали с чашки чая и разговоров о том, как же всё будет в будущем. Но однажды, как гром среди ясного неба, случилось событие, которое перевернуло всё. Я обнаружила, что свекровь продала нашу дачу. МОЮ дачу, на которой я проводила все выходные, ухаживала за садом, высаживала цветы, строила уют в доме и проводила столько часов, что все комнаты стали родными...

Я всегда считала, что земля слушает того, кто к ней говорит. Не громкими речами, не приказами, а шепотом: вот здесь, милая, подержи корешок, потерпи прохладу, а я накрою тебя травой от палящего солнца. Каждую весну я выходила на участок, как в церковь: молча, с благодарностью, с осторожным вдохом, чтобы не расплескать ту тишину, которая вдруг становилась моей. Грядки были ровные, как строчки в тетради, вдоль них — бортики из старых досок, посередине — узкая дорожка из кирпичей, которые мне подарил сосед...

Поначалу я даже не поняла, что он всерьёз. Стоял посреди кухни, в старой футболке, с чашкой кофе, и говорил таким ровным голосом, будто обсуждает прогноз погоды. — Надо будет дачу маме отдать. Она заслужила. Ты мне ещё спасибо скажешь, когда всё уладим. Я засмеялась — нервно, глупо, как смеются, когда человек говорит что-то совершенно нелепое. — Кому отдать? — переспросила я, хотя прекрасно услышала каждое слово. — Маме, кому же ещё. Она стареет, ей нужно место, где отдохнуть. А ты, — он сделал паузу, отхлебнул кофе, — ты всё равно там редко бываешь...

Я заметила гостей еще на лестничной площадке: запах горелого лука и парфюма, который помнила с тех времен, когда мы с Андреем только собирались расписаться. У двери стояли чужие сапоги, яркая шаль свекрови висела на ручке, и я без слов поняла: хозяйка пришла «на минутку», а вышло как всегда. Из прихожей доносился смех, звон бокалов, знакомое перекликание: «Галочка, наливай!», «Подуви на котлеты, подгорят!». Я повернула ключ, глубоко вдохнула и вошла. — Ой, а вот и невесточка! — повысила голос свекровь, поднимаясь из-за стола прямо в нашей гостиной...

Когда в коридоре пахнет вареной картошкой и влажными куртками, слова звучат громче. Они цепляются за стены, за крючки для одежды, падают прямо в обувь, в коробку с пуговицами и пакетами. В тот вечер все говорили одновременно: сестра Иры ругалась с кем-то по телефону, тёща просила поставить чайник, дети бегали туда-сюда, размахивая рисунками. Семья собиралась к столу по случаю дня рождения тёщи, а на кухне барабанил крышкой кастрюли старый плешивый пар. Гул стоял как в подъезде после ремонта. Я держал тарелку с оливье и старался найти взгляд Иры...

Он сказал это тихо, будто сплевнул косточку в сторону: «Твой план провалился». Я держала в руках небольшую дорожную сумку, аккуратно застёгнутую резной молнией, и смотрела, как на кухонном столе остывает чайник. Струйка пара уже не поднималась, только тонкая капля стекала по носику, оставляя тёмную дорожку на металле. Было странно, как мелочи вдруг становятся слишком видимыми: крошка на клеёнке, свет от фонаря в окне, шорох его носков по линолеуму. Он перешёл на привычный командный голос, упрямо, с нажимом на каждый слог: «План...