— Стерва! — Вася рванул дверь салона так, что колокольчик над входом сорвался и покатился по кафельному полу. — Думала, не узнаю? Думала, дурак?!
Лариса замерла с поднятой рукой — Ярослав как раз наносил последний штрих на её ногти, нежно-розовый лак ещё блестел влажным глянцем. Секунда. Всего секунда, когда мир еще можно было склеить обратно. Но муж уже видел: растегнутые три верхние пуговицы на блузке, взъерошенные волосы, румянец на щеках, который точно не от фена.
— Вась, я могу объяснить...
Он двинулся к ним как танк, сметая на своем пути хромированную стойку с лаками. Пузырьки покатились во все стороны — малиновые, фиолетовые, золотые — крошечная радуга перед катастрофой.
— Объяснить?! — Голос Васи прорезал салон, и две клиентки в соседнем помещении замерли под фенами, вытягивая шеи. — Три месяца, три чертовых месяца я думал, что схожу с ума! «Дорогой, мне нужно к мастеру», «Дорогой, ты же знаешь, как важно выглядеть ухоженной»!
Ярослав попытался встать, прикрывая собой Ларису. Красивый, холеный, в облегающей черной водолазке — воплощение того, чем Вася никогда не был. Сорок два года работы на заводе оставили на муже свои метки: жесткие руки, вечно напряженные плечи, запах машинного масла, который не выветривался даже после душа.
— Послушайте, мужчина, давайте спокойно...
Кулак Васи прилетел раньше, чем Ярослав закончил фразу. Хруст. Кровь брызнула на белоснежную тумбу с инструментами. Стилист отшатнулся, прижимая ладонь к разбитой губе, глаза расширились от шока — наверное, в его вылизанном мире, где пахло лавандой и французскими духами, таких вещей просто не происходило.
— Вася, прекрати! — Лариса вскочила, но муж развернулся к ней, и она увидела в его глазах что-то страшное. Не ярость даже. Боль.
— Прекратить? — Он говорил тише теперь, и от этого было еще хуже. — Я каждый вечер ждал тебя. Разогревал ужин по три раза. Придумывал, куда бы сводить в выходные. А ты...
Рука метнулась к столу. Зеркало полетело вниз, разлетевшись на тысячу осколков — в каждом отразилось исказившееся от ужаса лицо Ларисы. Ножницы, пилочки, щипчики — всё полетело следом. Вася сорвал штору с окна одним движением, карниз с грохотом упал, и дневной свет ворвался в помещение, безжалостно высветив всё: её размазанную помаду, его разбитое лицо, их общую катастрофу.
— Вон! — Вася схватил жену за руку, потащил к выходу. — Вон отсюда! Чтобы все видели, кто ты!
— Постой, я хотя бы оденусь...
— Оденешься?! — Он распахнул дверь на улицу. — Надо было раньше думать!
Лариса оказалась на тротуаре — блузка нараспашку, юбка задралась, один туфель остался в салоне. Октябрьский ветер ударил в лицо, и она рефлекторно прикрылась руками. Напротив — остановка. Человек десять ждали автобус, и все как один повернулись на шум.
— Смотрите! — Вася орал теперь на весь квартал. — Смотрите на неё! Вот она, жена примерная! Мать моих детей!
У Ларисы закружилась голова. Дети. Господи, дети. Настя и Павлик. Они сейчас у её сестры, даже не подозревают... Она попыталась застегнуть блузку, но руки тряслись так, что пуговица выскользнула из петли трижды.
На остановке кто-то засмеялся. Девчонка лет двадцати ткнула подругу локтем, достала телефон. Мужчина в кепке покачал головой с таким видом, будто всё это его лично не касалось, но посмотреть было интересно. Пожилая женщина — как две капли воды похожая на соседку с третьего этажа — прошипела что-то своей спутнице, и та захихикала.
— Вась... — Лариса шагнула к нему, но муж отстранился, как от прокаженной.
— Не смей. Не смей ко мне притрагиваться.
Он развернулся и пошел прочь — тяжелой, ломаной походкой. Плечи дергались. Лариса вдруг поняла, что он плачет. Сорок два года она знала этого человека — со школы, с девятого класса, когда он принес ей связку сирени, украденную в городском парке. Сорок два года, и она никогда не видела его слез.
А теперь стояла босиком на холодном асфальте, пока чужие люди смеялись и снимали её на телефоны, и единственное, о чем она могла думать — как Ярослав гладил её руку, когда рисовал на ногтях крохотные цветы. Как говорил, что она особенная. Что видит в ней то, чего не видит никто.
Дрожь прошла по телу — не от холода. От понимания. Автобус подъехал к остановке, люди потянулись к дверям, но оглядывались, оглядывались...
Лариса медленно пошла вдоль улицы, прижимаясь к стенам домов. Ей нужно было куда-то. Но куда? Домой нельзя — Вася там. К сестре нельзя — там дети, и как им в глаза смотреть? К Ярославу? Она обернулась — в разбитом окне салона мелькнула его фигура, он держал телефон, что-то быстро набирал. Вызывал полицию, наверное. Или уже строчил в мессенджере своим друзьям: «Ты не поверишь, что только что произошло...»
Ноги сами понесли её к перекрестку. Горел красный, но она шагнула на проезжую часть. Водитель джипа резко затормозил, заорал что-то в открытое окно. Лариса не слышала. Она добрела до сквера, рухнула на скамейку под голыми липами.
И тут телефон завибрировал в кармане юбки.
На экране высветилось сообщение от сестры: «Настя спрашивает, когда заберёшь. Павлик температурит». Лариса сжала телефон так, что экран потрескивал под пальцами. Дети. Ей нужно было собраться. Нужно было что-то делать, а не сидеть здесь, как выброшенная на берег медуза.
Она поднялась, огляделась. Сквер был пуст — будний день, послеобеденное время, все нормальные люди на работе. Нормальные люди. Она усмехнулась. Вот только вчера она считала себя такой же нормальной. Ходила в салон, варила борщи, проверяла дневники. А сегодня стоит с разодранной блузкой и понимает, что дома больше нет.
Лариса достала из сумочки платок, кое-как вытерла лицо. Тушь размазалась, но какая разница. Она накинула пальто, которое чудом осталось на лавочке в салоне и которое Вася швырнул ей вдогонку, застегнулась до горла. Босые ноги засунула в туфли — хорошо, что хоть их нашла у входа. И пошла к метро.
Квартира встретила её мёртвой тишиной. Вася забрал ключи — пришлось звонить соседке, та открыла запасным. Смотрела с таким любопытством, что хотелось врезать. Но Лариса молча прошла мимо, захлопнула дверь.
В прихожей валялся разбитый фотоальбом. Вася явно приходил, пока она бродила по городу. Снимки их свадьбы были порваны пополам — её лицо отдельно, его отдельно. На полу в гостиной валялась её косметика, вытряхнутая из ящика. В спальне — распоротая подушка, перья везде, как после драки в курятнике.
Лариса методично достала из шкафа чемодан. Складывала вещи машинально — своё, детское. Настины куклы, Павликовы машинки. Документы. Деньги — три тысячи, спрятанные в коробке из-под обуви. Всё, что было.
Телефон снова завибрировал. Ярослав. «Лара, нам нужно поговорить. Приезжай ко мне домой, адрес скину». Сердце ёкнуло. Он примет. Он поможет. Они же... у них же было что-то настоящее, правда?
Дом Ярослава оказался в новом районе — девятиэтажка с консьержем и домофоном. Лариса стояла в подъезде с двумя чемоданами и детьми, которых забрала от сестры. Настя хныкала — не понимала, почему они не дома, почему мама такая странная. Павлик молчал, прижимал к груди плюшевого медведя, температура поднялась ещё выше, щёки горели.
— Мам, я хочу к папе, — прошептал мальчик.
— Скоро, солнышко. Скоро всё будет хорошо.
Она нажала на звонок. Один раз. Второй. Шаги за дверью. Замок щёлкнул, и Ярослав возник на пороге — но не один. Рядом с ним стояла девушка. Молодая, лет двадцати пяти, в домашнем халате, под которым отчётливо выпирал живот. Месяцев пять, не меньше.
Время остановилось.
— Лара, я хотел сказать... — начал Ярослав, но девушка его перебила.
— Это та самая? — Голос тонкий, капризный. — Та, из-за которой ты вечно задерживался на работе?
Лариса смотрела на них и не могла вымолвить ни слова. Живот. Халат. «Приходил домой». Это его дом. Его жена. Его ребёнок.
— Ты женат, — выдавила она наконец.
Ярослав потёр переносицу, как делал всегда, когда нервничал.
— Лара, ну ты же понимаешь... у нас с тобой было всё хорошо, но это всего лишь... ну, ты сама знаешь. Я думал, мы просто развлекаемся.
— Развлекаемся? — Слово прозвучало чужим, как будто его произнёс кто-то другой. — Я бросила ради тебя семью!
— Ты ничего не бросала, — отрезал он холодно, и вот этот тон — деловой, расчётливый — она слышала впервые. — Тебя выставили. Это разные вещи. И потом, я тебя ни о чём не просил. Ты сама всё придумала.
Беременная жена фыркнула, положила руку на живот.
— Славик, закрой уже дверь. У меня токсикоз, мне нельзя нервничать.
— Подожди, — Лариса шагнула вперёд, но Ярослав загородил проход. — Подожди, ты же говорил, что я особенная! Что ты видишь во мне...
— Лара, не надо сцен. — Он посмотрел на детей, на чемоданы, и в глазах мелькнуло брезгливое сожаление. — Мне жаль, что так вышло. Но я не могу тебе помочь. У меня своя семья.
Дверь захлопнулась. Лязгнул замок. За дверью раздался женский голос: «Славик, кто эти люди вообще?» И его ответ, приглушённый, но различимый: «Да так, клиентка. Истеричка очередная».
Лариса стояла перед закрытой дверью. Настя тихо всхлипывала, уткнувшись ей в бок. Павлик сполз на корточки прямо на чемодан.
— Мам, пошли отсюда, — прошептал мальчик.
Автовокзал встретил их запахами дешёвой шаурмы и бензина. Билеты до деревни стоили почти всё, что у неё было. Оставалось рублей триста. Лариса купила детям чай в стаканчиках и булки — они не ели с обеда, а сейчас уже шёл девятый час вечера.
Автобус был старый, сиденья продавленные, пахло соляркой. Павлик наконец уснул у неё на коленях, Настя прижалась к окну, смотрела на проплывающие мимо огни города. Скоро они останутся за спиной — весь этот мир, в котором Лариса прожила сорок лет. Квартира, работа в библиотеке, подруги, салон красоты на углу Цветочной улицы.
— Мам, а мы правда больше не вернёмся? — спросила Настя.
— Не знаю, дочка.
— А папа?
Лариса обняла дочь, притянула к себе.
— Папа... папа сейчас злится. Но он любит вас. Это я виновата, не он.
Девочка кивнула, прижалась сильнее. Автобус тронулся, загудел мотором. За окном поплыли панельные дома, потом промзона, потом пустыри. А потом и вовсе стемнело, осталось только отражение их троих в стекле — призрачное, размытое.
Лариса достала телефон. Двадцать три пропущенных. Мать, подруги, номер библиотеки — наверное, директор, интересуется, где её носит. Один номер неизвестный — наверное, кто-то из тех, кто снимал на остановке, теперь присылает видео в общие чаты. «Смотрите, какую даму застукали!»
Она выключила звук, сунула телефон в карман. Деревня. Домик родителей. Огород, колодец, печка. Корова Зорька, куры. Никакого интернета, никаких маникюров, никакого Ярослава с его льстивыми комплиментами. Отец встретит молча — он всегда был немногословным. Мать всплеснёт руками, начнёт причитать, потом усадит за стол, накормит щами. А потом постелет на печи — для неё, для детей. Будет тепло. Безопасно.
Только вот как она объяснит им? Как скажет матери, всю жизнь прожившей с одним мужем, что её дочь разрушила семью ради... ради чего? Ради красивых слов? Ради иллюзии, что кто-то увидел в ней не уставшую библиотекаршу, не Васину жену и мать двоих детей, а женщину?
Павлик застонал во сне, прижался сильнее. Лариса погладила его горячий лоб. Завтра нужно будет вызвать врача — в деревне был старый фельдшер, дед Михалыч, он помнил её ещё девчонкой. Придёт, послушает, пропишет малину с мёдом. Всё будет по-старому. Просто. Понятно.
Автобус свернул с трассы на просёлочную дорогу. Затрясло так, что Настя охнула. Лариса смотрела в окно — там, за стеклом, в темноте, иногда проплывали огоньки далёких деревень. Маленькие, тусклые, но упрямые. Они горели в ночи, несмотря ни на что.
Телефон завибрировал снова. Лариса глянула на экран — Вася. Сообщение: «Где дети?» Всего два слова. Она начала набирать ответ, потом стёрла. Что она могла ему сказать? Что забрала их в неизвестность, потому что сама не знает, как жить дальше?
Она выключила телефон совсем.
Через час показались первые дома родной деревни.
Деревня приняла их, как принимает земля всё, что падает — без вопросов, без осуждения. Отец встретил на пороге, посмотрел на чемоданы, на заплаканные детские лица, кивнул: «Заходите. Натоплю». Мать всплеснула руками, но Лариса остановила её одним взглядом: «Потом. Не при детях».
Прошёл месяц
Вася прислал документы через юриста — холодные, официальные, пахнущие типографской краской. «Расторжение брака. Раздел имущества. Алименты». Лариса подписала всё, не читая. Квартира осталась ему, детям — выплаты раз в месяц, ей — ничего. Справедливо, наверное. Это она всё сломала.
Павлик выздоровел за неделю — деревенский воздух, бабушкины травы. Настя первое время плакала по ночам, звала отца, но постепенно успокоилась. Дети оказались крепче, чем она думала. Устроились в местную школу, подружились с соседскими ребятишками. По выходным Вася забирал их в город — приезжал на такси, молча ждал у калитки, даже не заходил. Лариса смотрела из окна, как он обнимает Настю, поднимает на руки Павлика, и что-то внутри сжималось, но не от тоски. От стыда.
Она устроилась в сельскую библиотеку — крохотную, в здании бывшего клуба. Зарплата смешная, посетителей десять человек в неделю, в основном пенсионеры. Лариса разбирала старые каталоги, клеила рассыпающиеся книги, протирала пыль с полок. Однажды нашла томик Чехова, открыла наугад: «Жизнь дается один раз, и хочется прожить ее бодро, осмысленно, красиво». Захлопнула. Красиво не вышло.
Весной мать тихо умерла — сердце не выдержало. Отец постарел за неделю, осунулся, но держался. Лариса хоронила мать и думала: вот она не дожила до того, чтобы увидеть дочь счастливой снова. Хотя снова ли? Была ли она счастлива когда-нибудь по-настоящему?
Летом в деревню приехал новый фельдшер — дед Михалыч ушёл на пенсию. Молодой мужчина, лет сорока пяти, из города, разведённый. Познакомились в библиотеке — пришёл за справочником по лекарственным растениям. Разговорились. Он был неприметный, простой, говорил мало, но по делу. Через месяц позвал в кино — в соседнем посёлке открыли клуб с проектором. Лариса отказалась. Он кивнул, ушёл.
Но продолжал приходить в библиотеку. Брал книги, возвращал, снова брал. Иногда приносил Павлику какие-то мелочи — солдатиков, марки. Насте — заколки. Не навязывался, просто был рядом.
Однажды осенью, когда Лариса мыла окна в библиотеке, он зашёл с букетом астр.
— Это вам, — сказал просто.
— Зачем? — спросила она, и голос прозвучал резче, чем хотелось.
— Потому что красиво. Разве нужна причина?
Она взяла цветы, поставила в банку из-под томатов. Он ушёл. А вечером Лариса долго смотрела на астры — корявые, разноцветные, пахнущие осенью и землёй. И вдруг заплакала. Впервые за полтора года — просто так, без причины, не от боли, не от стыда. Просто потому что можно.
Зимой пришло письмо от Ярослава. Длинное, на трёх листах. Он писал, что его бросила жена — родила дочку и ушла к другому. Что он понял, какую ошибку совершил. Что Лариса была для него важна, и он хотел бы всё начать заново. «Приезжай, Лара. Я изменился. Мы могли бы попробовать снова».
Лариса читала и чувствовала... ничего. Пустоту. Она вспомнила его руки на своих плечах, его комплименты, его обещания. А потом вспомнила, как он закрыл дверь перед её лицом, назвал истеричкой. И поняла: этот человек никогда её не любил. Он любил свою версию её — красивую клиентку, которая восхищалась им, которая не требовала ничего, кроме часа в салоне.
Она сожгла письмо в печи. Павлик спросил: «Мам, что это?» — «Старые бумаги, сынок. Ненужные».
Прошло три года
Настя закончила пятый класс, Павлик перешёл во второй. Вася теперь приезжал редко — завёл новую женщину, говорили дети. Молодую, из бухгалтерии. Лариса не спрашивала подробностей. Это больше не имело значения.
Фельдшер — его звали Игорь — продолжал приходить в библиотеку. Они так и не стали парой, но однажды, когда Лариса застряла в снегу на старенькой машине отца, он откапывал её до темноты, а потом они пили чай на его кухне, и она вдруг подумала: вот оно, это чувство. Не вихрь, не безумие. Просто тепло. Надёжность.
Однажды весенним вечером Лариса вышла к колодцу за водой. Солнце садилось, окрашивая небо в розовое. Из соседнего двора доносился смех детей. Где-то лаяла собака. Пахло талой землёй и дымом из печных труб.
И вдруг она поняла: жизнь её не наказала. Жизнь просто показала правду. Та Лариса, что бегала к Ярославу, искала в чужих руках подтверждение собственной ценности — она умерла в тот день на остановке, под смех прохожих. И это было правильно. Потому что она была ненастоящей.
А эта — с ведром в руках, в стоптанных сапогах, с морщинками у глаз — она настоящая. Впервые за всю жизнь.
Лариса зачерпнула воды, отпила. Холодная, чистая, с привкусом железа. На душе было спокойно. Не радостно, не печально. Просто спокойно.
Она подняла голову к небу и усмехнулась. Где-то там, в городе, в своих салонах и офисах, люди гонялись за призраками счастья. Меняли мужей, любовников, жизни, думая, что в следующий раз точно найдут то самое.
А она нашла здесь, у колодца. Нашла себя.
И это оказалось важнее всего остального.