— Ты что, совсем ополоумела?! — голос Таисии Петровны разрезал тишину квартиры, как нож по стеклу. — Думаешь, я не вижу, как ты его от меня отдаляешь?!
Вика замерла у окна, держа в руках чашку с недопитым кофе. За стеклом серел октябрьский вечер, фонари на Советской улице уже зажглись, отражаясь в лужах. Она не обернулась. Не сразу.
— Я ничего не делаю, — тихо сказала она, глядя на размытые огни. — Просто живу.
— Живёшь! — фыркнула свекровь, подходя ближе. Вика чувствовала её присутствие спиной — тяжёлое, плотное, как туча перед грозой. — Живёшь на всём готовом! Кто готовит? Кто стирает? Кто за Димкой убирает?
Вот и началось. Каждый вечер одно и то же. Вика медленно поставила чашку на подоконник, развернулась. Таисия Петровна стояла в своём вечном халате — бордовом, с вытертыми рукавами, — руки сложены на груди, лицо красное от праведного гнева.
— Я работаю, — Вика произнесла это спокойно, хотя внутри всё уже сжалось в тугой комок. — Я приношу деньги в дом. И готовлю. И убираю.
— Работаешь! В своём салончике! — передразнила та. — Ногти там красишь богатым бабам. Работа называется!
Димка появился в дверях — растрёпанный, в старой футболке, с телефоном в руке. Взгляд скользнул по матери, по жене, вернулся к экрану.
— Мам, ну хватит уже...
— Молчи! — рявкнула Таисия Петровна. — Это не твоё дело! Я с ней разговариваю!
Вика смотрела на мужа. Вот он стоит — тридцать два года, взрослый мужчина, а держится за материну юбку, как семилетний. И молчит. Всегда молчит, когда нужно встать, сказать, защитить.
— Выметайся из нашего дома, простушка! — Таисия Петровна шагнула вперёд, указательный палец ткнулся в грудь Вики. — Собирай свой чемодан, нам с сынулей и без тебя хорошо!
Тишина.
Димка даже не поднял головы.
И что-то внутри Вики щёлкнуло. Не сломалось — именно щёлкнуло, как выключатель.
— Хорошо, — сказала она. Голос прозвучал ровно, почти равнодушно.
Таисия Петровна моргнула, не ожидая такого ответа.
— Что?
— Я сказала — хорошо. Соберу вещи.
Вика прошла мимо свекрови в спальню. Достала сумку из шкафа. Начала складывать: джинсы, свитера, бельё. Руки двигались автоматически, мысли текли где-то далеко, в стороне от происходящего.
— Викуль... — Димка появился на пороге. — Ты чего? Мать же просто... ну, знаешь, как она...
— Знаю.
— Ну так зачем ты...
— Димка, — она остановилась, держа в руках сложенную блузку. Посмотрела на него. — Скажи мне честно. Ты хоть раз за эти три года встал на мою сторону? Хоть раз?
Он молчал. Переминался с ноги на ногу, как школьник у доски.
— Вот и всё, — кивнула Вика. Застегнула сумку.
Через двадцать минут она стояла на автобусной остановке. Холодный ветер трепал волосы, пробирался под куртку. Вика смотрела на светящееся табло: 19:37. Автобус до центра придёт через четыре минуты.
В кармане завибрировал телефон. Димка. Она сбросила вызов.
Второй звонок. Третий.
Потом пришло сообщение: «Мать сказала, что ты можешь вернуться. Только давай без истерик».
Вика усмехнулась, убрала телефон в карман.
Автобус подъехал с шипением тормозов. Она села у окна, положила сумку на колени. За стеклом плыли дома, магазины, аптеки — знакомый маршрут, по которому она ездила каждый день на работу и обратно. В этот домик-коробку на окраине, где её никогда не ждали. Где свекровь хозяйничала на кухне, а Димка прятался за телефоном.
Три года. Три проклятых года она пыталась быть правильной женой, правильной невесткой. Готовила те блюда, которые любила Таисия Петровна. Молчала, когда хотелось крикнуть. Улыбалась, когда хотелось плакать.
И вот — результат. Чемодан и автобус в никуда.
Вика вышла на остановке «Площадь Победы», огляделась. Куда идти? Подруга Светка уехала в командировку. Родители в деревне, до них больше ста километров. Гостиница? На карте банковской — двенадцать тысяч, до зарплаты ещё неделя.
Она достала телефон, открыла список контактов. Пролистала. Остановилась на имени: «Катя Б. (работа)».
Катерина Борисовна. Та самая клиентка, которая всегда оставляла хорошие чаевые и говорила: «Вика, у вас золотые руки». Они несколько раз разговаривали о жизни, когда салон был пуст. Катя как-то упоминала, что живёт одна в трёшке на Лермонтова, после развода.
Вика набрала номер. Гудки. Один, второй...
— Вика? — удивлённый голос. — Что случилось?
— Катерина Борисовна, извините, что так поздно... — она замолчала, не зная, как продолжить.
— Говорите. Я слушаю.
И Вика рассказала. Коротко, без лишних эмоций. Как умела.
— Приезжайте прямо сейчас, — сказала Катя. — У меня есть комната для гостей. Адрес помните?
Через полчаса Вика стояла перед дверью квартиры на пятом этаже. Катя открыла — в домашних штанах и мягком свитере, волосы собраны в хвост, без макияжа. Совсем другая, не та ухоженная дама из салона.
— Проходите, — она посторонилась. — Чай? Кофе?
— Спасибо...
Вика сидела на чужой кухне, обхватив руками чашку с горячим чаем. Катя устроилась напротив, молчала, не задавала лишних вопросов. За окном шумел ночной город — далёкий гул машин, чьи-то голоса во дворе.
— Я даже не знала, что можно так... опустеть, — произнесла Вика негромко. — Будто меня там никогда и не было.
— Знаете, что самое страшное в таких историях? — Катя наклонилась вперёд. — Не то, что они выгоняют. А то, что мы сами себя убеждаем, будто заслужили это. Будто недостаточно старались.
Вика кивнула. Точно. Именно так.
— Отдыхайте. Комната в конце коридора. Постельное чистое, полотенца в шкафу. Завтра разберёмся.
Ночь прошла в полудрёме. Вика лежала в темноте, слушала незнакомые звуки чужой квартиры. Телефон разрывался от звонков — Димка, потом свекровь, снова Димка. Она так и не ответила. К утру сообщения стали злее: «Ты вообще соображаешь, что творишь?», «Мать права была, пустышка ты и есть», «Хоть вещи забери нормально, а не как...»
Вика удалила переписку. Выключила звук.
Утром проснулась от тошноты. Еле успела добежать до туалета. Катя постучала в дверь:
— Вика? Вы в порядке?
— Да, просто... наверное, нервы.
Но через день история повторилась. И ещё через день. Катя смотрела на неё со странным выражением лица, когда они пили кофе на кухне.
— Вика, я не хочу лезть не в своё дело, но... вы не думали, что, может быть...
— Что? — Вика оторвалась от чашки.
— Сходите к врачу. Просто проверьтесь.
Она отмахнулась тогда. Но мысль засела занозой. Вика вспомнила: последние месячные были... когда? В сентябре? Она всегда была нерегулярной, особого значения не придавала. Жизнь летела по накатанной — работа, дом, скандалы, снова работа. Некогда было прислушиваться к себе.
В четверг, когда Катя ушла на работу, Вика дошла до аптеки на соседней улице. Купила тест. Два, на всякий случай. Дома заперлась в ванной, сделала всё по инструкции.
Две полоски.
Вика села прямо на холодный кафель, уставилась на пластиковую палочку. Две яркие линии. Беременна. Она беременна.
Второй тест показал то же самое.
Мир поплыл. Мысли понеслись вскачь: как, когда, что теперь делать? Димка. Их последняя близость была... месяца полтора назад? Он приходил поздно, пах сигаретами, молча лёг рядом, потянулся к ней. Всё быстро, механически, без слов. Потом повернулся к стене и заснул. А она лежала, смотрела в потолок, думала: неужели вот так и будет всю жизнь?
А теперь — ребёнок.
Их ребёнок.
Вика провела ладонью по животу. Там, внутри, уже жила крохотная жизнь. Её малыш. Её кровь.
Надо сказать Димке. Надо... что? Вернуться? Попытаться снова? Ради ребёнка?
Вечером она всё-таки набрала его номер. Гудки. Долгие, тягучие.
— Ну наконец-то! — голос Димки был раздражённым. — Ты куда пропала? Мать с ума сходит, думает, ты на неё заявление накатаешь или ещё что.
— Димка, мне нужно тебе кое-что сказать.
— Слушаю.
— Я беременна.
Пауза. Долгая, неприятная.
— Ты уверена?
— Да.
— И что теперь?
Вика сжала телефон сильнее. «И что теперь». Не «как ты себя чувствуешь», не «это же прекрасно», не «мы справимся». А — «что теперь».
— Не знаю, — честно ответила она.
— Слушай, давай встретимся. Поговорим нормально. Завтра, после работы. На Комсомольской, у того кафе, помнишь?
— Помню.
— Тогда в шесть. Приходи.
Он повесил трубку. Вика сидела, глядя в экран. Что-то внутри сжималось, ныло тупой болью. Она положила руку на живот снова: «Прости, малыш. Прости, что всё так».
На следующий день Вика пришла к кафе раньше. Село за столик у окна, заказала воду. Нервы были натянуты до предела. Руки дрожали. В животе — странная тяжесть, какая-то тянущая боль. Наверное, волнение.
Димка появился ровно в шесть. Сел напротив, кивнул официанту — мол, кофе двойной.
— Ну, — начал он, не глядя на неё. — Я всё обдумал.
— И?
— Мать говорит, что ты можешь вернуться. Но только если будешь вести себя адекватно. Не устраивать сцен. Не качать права.
Вика молчала. Смотрела на него. На этого чужого человека, с которым прожила три года. Который сейчас говорит о ней, как о провинившейся прислуге.
— А ребёнок? — тихо спросила она.
— Ну... родишь. Мать поможет. Она с детьми умеет, у неё опыт.
— Твоя мать меня выгнала, Дима.
— Да брось ты! Она просто вспылила. Бывает. Не принимай близко к сердцу.
Боль внизу живота стала острее. Вика поморщилась, сжала руками край стола.
— Ты чего? — Дима нахмурился.
— Не знаю... болит...
— Где болит?
— Живот... — она попыталась выпрямиться, но боль полоснула снова, сильнее. И вдруг — тепло. Липкое, страшное тепло между ног.
Вика опустила глаза. На светлых джинсах расплывалось тёмное пятно.
Кровь.
— Господи... — она попыталась встать, но ноги подкосились.
— Вика!
Всё поплыло. Димка метался, кричал что-то официантке, вызывал скорую. Люди оборачивались, кто-то подбежал, подхватил её под руки. Вика сползала вниз, чувствуя, как жизнь вытекает из неё, как уходит то крохотное, что только-только начало быть.
— Малыш... — прошептала она. — Прости...
Скорая приехала быстро. Врачи, носилки, белый потолок машины. Вика лежала, глядя в пустоту, слушая обрывки фраз: «давление падает», «кровотечение», «срочно».
В больнице её увезли сразу. Дима остался в коридоре, бледный, растерянный. Потом всё смешалось — операционная, яркий свет, чьи-то руки, укол, темнота.
Очнулась уже в палате. Серые стены, запах лекарств. Рядом, на стуле, сидела Катя. Она держала её за руку.
— Вика, — тихо позвала она. — Вы слышите меня?
— Что... что со мной?
Катя сжала её пальцы сильнее.
— Врачи сделали всё, что могли. Но... вы потеряли ребёнка. Мне очень жаль.
Потеряла.
Слово упало камнем в пустоту.
Вика закрыла глаза. Слёзы потекли сами, беззвучно, горячо. Она так и не успела — не успела порадоваться, не успела прижать ладонь к животу и поговорить с малышом, не успела представить, каким он будет. Только узнала — и всё.
— Дима... где Дима? — спросила она сквозь слёзы.
— Он был здесь. Врачи всё объяснили. Он... — Катя помолчала. — Он ушёл часа два назад. Сказал, что позвонит позже.
Ушёл.
Конечно.
Вика повернулась к стене. Катя не отпускала её руку, сидела рядом, молчала. Иногда молчание — единственное, что может помочь.
На следующий день Дима прислал сообщение: «Мать сказала, что это к лучшему. Нам рано ещё было. Выздоравливай. Потом созвонимся».
К лучшему.
Вика удалила сообщение. Удалила номер. Удалила всё.
Через неделю её выписали. Катя забрала из больницы, привезла к себе.
— Живите, сколько нужно, — сказала она. — Не торопитесь никуда. Придёте в себя — тогда решите, что дальше.
Вика кивнула. Говорить не было сил.
Она сидела у окна, смотрела на город. Осень стояла в полной силе — жёлтые деревья, серое небо, холодный ветер. Где-то там, в домике на окраине, Таисия Петровна готовила ужин, Димка сидел в телефоне. Они жили, как жили. Без неё.
А она сидела здесь. Пустая. С болью, которая не проходила. С потерей, которую не вернуть.
Но странное дело — впервые за три года Вика не чувствовала, что должна кому-то что-то доказывать.
Прошло два месяца
Вика вернулась на работу — те же клиентки, те же разговоры, но что-то изменилось. Она сама изменилась. Научилась говорить «нет». Научилась не оправдываться. Когда одна посетительница начала хамить из-за оттенка лака, Вика спокойно сняла перчатки и сказала: «Мне не нужны такие клиенты. До свидания». Администратор охнула, а Вика почувствовала странное облегчение.
Дима звонил несколько раз. Первый раз — извинялся невнятно, мямлил что-то про «давай попробуем ещё раз». Второй — просил вернуться, потому что «мать совсем невыносимой стала». Третий раз Вика просто не взяла трубку. Зачем? Всё уже было сказано. Вернее, не сказано — именно в этом и была суть.
Жизнь текла своим чередом. Катя оказалась не просто хорошей знакомой — стала почти семьёй. Они пили чай по вечерам, обсуждали всякую ерунду, смотрели сериалы. Вика впервые за годы чувствовала себя... не гостем в чужом доме. Просто собой.
А потом, в начале декабря, когда первый снег запорошил город, позвонил Димка. Голос был странный — растерянный, испуганный.
— Вика, тут такое... — он замялся. — Мать того... совсем поехала крышей.
— Это не моя проблема, Димка.
— Нет, ты не понимаешь! Она меня выгнала!
Вика остановилась посреди комнаты с телефоном у уха.
— Что?
— Выгнала из дома! Орала, что я никчёмный, что без жены превратился в тряпку, что зарплату пропиваю! Я неделю назад действительно с ребятами посидел, ну так немного задержался... Она замок сменила! Мои вещи в подъезд выбросила!
Вика молчала. Внутри поднималось что-то похожее на смех — горький, абсурдный.
— И ты звонишь мне... зачем?
— Ну... я думал, может, ты...
— Нет, Димка. Я ничего не могу. И не хочу.
— Но куда мне идти?!
— К друзьям. К родственникам. Да хоть на съёмную квартиру. Ты взрослый мужчина, разберёшься.
Она повесила трубку. Села на диван, уставилась в стену. Таисия Петровна выгнала собственного сына. Ту самую кровиночку, ради которой строила крепость из запретов и претензий. Та, которая кричала «нам с сынулей хорошо», осталась одна в своём доме-клетке.
Через неделю Димка объявился у салона. Вика выходила после смены — и он стоял у входа, в мятой куртке, небритый, с синяками под глазами.
— Вика, подожди...
— Димка, иди домой.
— У меня нет дома! — крикнул он. — Мать вообще того... Знаешь, что она сделала? Объявление повесила на дверь: «Квартиросъёмщики требуются». Хочет чужим людям сдавать! Своему сыну дверь не открывает, а чужим — пожалуйста!
Вика покачала головой. Абсурд. Чистый абсурд.
— Мне правда жаль, Димка. Но я ничем не могу помочь.
— Ты же понимаешь, как это... — он запнулся, посмотрел ей в глаза. Впервые за всё время — по-настоящему посмотрел. — Как это, когда тебя выгоняют. Ты же через это прошла.
— Именно поэтому я не вернусь в тот кошмар. Никогда.
Она обошла его и пошла к остановке. Димка не последовал.
В феврале Катя зашла на кухню, где Вика разбирала документы для развода — юрист сказал, всё можно оформить без присутствия мужа, если он не возражает.
— Вика, ты только не падай, — начала Катя осторожно. — Я тут случайно узнала... про вашу свекровь.
— Что такое?
— Её увезли. В больницу. Психиатрическую.
Вика замерла с ручкой в руках.
— Соседи вызвали участкового, — продолжала Катя. — Она неделю не выходила, не открывала дверь, только кричала через окно, что все враги, что хотят квартиру отнять. Потом вообще замолчала. Вскрыли дверь — она сидела в пустой комнате, обложилась какими-то вещами, разговаривала сама с собой.
Вика опустила голову. Жалость? Злорадство? Нет. Пустота. Просто пустота.
— Димка знает?
— Наверное. Его пытались найти, но он адреса не оставил нигде.
Так оно всё и рассыпалось. Таисия Петровна, которая так боялась чужих людей в своём доме, осталась в больничной палате — одна, в окружении незнакомых стен. Димка скитался по съёмным углам, звонил иногда общим знакомым, просил денег в долг. Дом на окраине пустовал.
А Вика... Вика сидела у окна в квартире Кати, пила кофе, смотрела на мартовское солнце, пробивающееся сквозь облака. Скоро весна. Скоро развод будет оформлен. Скоро она найдёт свою квартиру — маленькую, но свою. Без криков, без претензий, без чужих правил.
Она провела рукой по животу — там, где когда-то билась крохотная жизнь. Больно. До сих пор больно. Но эта боль — её собственная. Не чужая. И она имела право прожить её так, как хотела.
— О чём думаешь? — Катя принесла печенье, села рядом.
— О том, что иногда, чтобы найти себя, нужно потерять всё остальное.
— Тяжёлая цена.
— Да. Но я больше не хочу быть невидимой в чужой жизни.
За окном таял снег. Где-то в психбольнице Таисия Петровна смотрела в стену. Где-то Димка листал объявления о съёме жилья. А Вика просто жила. День за днём. Шаг за шагом. Впервые — ради себя.
Странное дело: когда из дома выгоняют — думаешь, что мир рухнул. А потом понимаешь — рухнула клетка. А ты наконец вышла на свободу. Страшную, холодную, непонятную. Но свою.
И этого было достаточно.