— А я не собираюсь дарить дом твоей матери! В пансионате поживёт, там ей и место!
Инга швырнула мокрую тряпку в раковину так, что брызги полетели на кафель. Руки тряслись — от злости или от страха перед собственными словами, она и сама не понимала. Просто накипело. За эти восемнадцать лет всё накипело до такой степени, что грудь распирало изнутри, словно воздушный шар перед взрывом.
Сергей стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Молчал. Лицо каменное, только желвак ходуном на скуле. Инга знала это выражение — муж сейчас прокручивает в голове, как ответить, чтобы больнее. Чтобы наверняка.
— Ты вообще слышишь, что несёшь? — наконец произнёс он, и голос прозвучал устало, почти безразлично. — Моя мать — твоя свекровь. Ей восемьдесят два года.
— И что? — Инга развернулась к нему, вытирая руки о фартук. — Восемьдесят два — не приговор. Люди и в девяносто сами о себе заботятся. А твоя мамочка почему-то не может даже чайник вскипятить без помощи.
В углу, за столом, сидела Настя, их дочь, уткнувшись в телефон. Пятнадцать лет — возраст, когда дети делают вид, что не слышат родительских скандалов, но впитывают каждое слово как губка. Инга краем глаза видела, как девочка напряглась, сжала пальцами чехол смартфона. Надо было заткнуться. Но не могла. Не сейчас.
— Она падала в ванной, — тихо сказал Сергей. — Сломала запястье. Забыла выключить газ. Дважды за месяц.
— И поэтому мы должны отдать ей наш дом? — Инга рассмеялась, истерично, неприятно даже для собственных ушей. — Наш! Ты помнишь, как я горбатилась на трёх работах, чтобы собрать первоначальный взнос? Помнишь, как мы с тобой ремонт делали сами, по ночам, потому что на строителей денег не было?
— Мам, хватит, — пробормотала Настя, не поднимая головы.
Инга не слушала. Она подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу. За окном серый питерский двор, детская площадка с облупившимися качелями, припаркованные машины. Обычный спальный район. Обычная жизнь, которую она строила по кирпичику, выгрызая каждый метр благополучия из этого равнодушного мира.
А теперь Сергей предлагает просто так взять и переписать дом на свою мать. «Чтобы ей было спокойнее», как он выразился вчера. «Чтобы она знала, что есть крыша над головой». Будто у неё нет однокомнатной квартиры на окраине, которую она сдаёт уже лет десять, получая свои двадцать тысяч ежемесячно и жалуясь, что этого не хватает на жизнь.
— Она специально, — проговорила Инга, всё ещё глядя в окно. — Она прикидывается беспомощной. Я знаю таких женщин. Моя мать такая же была.
Это была ложь. Мать Инги умерла пять лет назад от рака, и последние месяцы отказывалась от любой помощи, утверждая, что справится сама. Даже умирая, она твердила: «Не смей бросать работу, я не маленькая». Гордая до невозможности. Глупая до невозможности.
— Твоя мать и моя мать — разные люди, — отрезал Сергей.
Он подошёл ближе, и Инга почувствовала его присутствие спиной — тяжёлое, настойчивое. Муж не кричал. Он никогда не кричал. Но сейчас в его голосе слышалась злость:
— Если ты не хочешь помочь, я сделаю это сам. Переоформлю долю. Мою долю.
— Попробуй, — прошипела Инга, разворачиваясь. — Только попробуй.
Они стояли друг напротив друга, и в этой тесной кухне с запахом жареного лука и дешёвого освежителя воздуха вдруг стало нечем дышать. Настя тихонько встала и выскользнула из комнаты. Хлопнула дверь её спальни — звук окончательный, как приговор.
А Инга смотрела на мужа и думала: когда это случилось? Когда тот парень, который дарил ей полевые цветы и читал стихи Бродского на ночных прогулках по Невскому, превратился в этого чужого человека с усталыми глазами и вечной претензией в голосе?
— Она разрушит нас, — прошептала Инга. — Твоя мать разрушит нашу семью. Ты этого не видишь?
Сергей покачал головой:
— Разрушаешь ты. Прямо сейчас.
Инга развернулась и снова вернулась к раковине, схватила губку. Начала яростно тереть уже чистую плиту, будто могла стереть с её поверхности всю эту ситуацию, весь этот разговор.
— Знаешь что, Серёжа? — проговорила она, не оборачиваясь. — Твоя мамочка прекрасно жила в своей квартире двадцать лет. Прекрасно справлялась. А как только узнала, что мы дом купили, сразу стала немощной старушкой. Удивительное совпадение, правда?
— Ей восемьдесят два года!
— И моей матери было семьдесят четыре, когда она умирала! — Инга швырнула губку и резко обернулась. — Семьдесят четыре, Серёжа! И она до последнего дня сама себе кашу варила, сама в больницу ездила на анализы, сама! А твоя в восемьдесят два вдруг разучилась чайник включать? Да она тебя просто водит за нос!
Сергей побледнел. Губы сжались в тонкую линию.
— Ты сейчас о чём вообще? Моя мать никогда не притворялась. У неё давление скачет, сердце...
— У всех старых людей сердце! — перебила Инга, и голос её зазвенел, поднялся выше. — У всех давление! Но не все требуют, чтобы им дома дарили!
Она подошла к столу, оперлась о столешницу. Пальцы скребли по пластиковой поверхности.
— Восемнадцать лет, Серёж. Восемнадцать лет я терплю твою мать. Её советы, как мне дочь воспитывать. Её намёки, что я плохая хозяйка. Её вечное недовольство всем — и едой, которую я готовлю, и тем, как я одеваюсь, и тем, что я работаю много. «Женщина должна быть дома», помнишь? Это её любимая фраза. А когда я была дома три года в декрете, она же говорила, что я тебе на шею села!
— Мама никогда такого не говорила.
— Говорила! — выкрикнула Инга. — При тебе — нет, конечно. При тебе она вообще святая. А наедине со мной — совсем другая. Ты просто не видишь, потому что не хочешь видеть!
В коридоре раздался звук — Настя включила музыку в своей комнате. Громко, вызывающе громко. Пыталась заглушить скандал. Инга поморщилась, но не остановилась.
— Помнишь, как она приезжала к нам в первый год после свадьбы? — продолжила она тише, но от этого ещё злее. — Каждую неделю. Каждую чёртову неделю она находила повод заявиться. То суп ей сварить, то рубашки погладить. А потом сидела на нашей кухне и вздыхала. Так тяжело вздыхала, будто её кто-то мучил. И эти её взгляды! Она так смотрела на меня, будто я украла у неё сына. Будто я какая-то преступница, которая разбила ей жизнь.
— Ты преувеличиваешь.
— Нет! — Инга ударила ладонью по столу. — Не преувеличиваю! Она до сих пор так смотрит. И ты прекрасно это знаешь, просто признавать не хочешь. Потому что тогда придётся выбирать. А выбирать ты не умеешь. Ты всегда в стороне. Всегда нейтральный.
Сергей шагнул к ней, и лицо его исказилось — смесь гнева и какой-то отчаянной усталости.
— Хочешь, чтобы я выбрал? Хорошо. Я выбираю мать. Она одна, у неё больше никого нет. А у тебя есть я, есть Настя, есть работа, друзья. Ей восемьдесят два, Инга! Сколько ей осталось? Пять лет? Три? И ты не можешь потерпеть?!
Инга застыла. В груди вдруг стало пусто и холодно.
— Значит, ты выбираешь её, всё с тобой ясно — проговорила она.
— Я не это имел в виду...
— Нет, ты именно это и имел в виду. — Голос её стал ровным, почти спокойным. — Ты всегда её выбирал. С самого начала. Просто я не хотела это замечать.
Она отвернулась, подошла к окну. На улице уже темнело.
— Знаешь, что самое смешное? Я думала, что если буду хорошей женой и матерью, то всё наладится, — продолжила Инга. — Что твоя мать меня примет. Полюбит хотя бы немного. Я правда так думала. Готовила её любимые блюда, покупала подарки, возила к врачам. А она? Она всё равно считает меня чужой. Хуже — врагом.
— Мама тебя не считает врагом, — устало ответил Сергей.
— Считает. И ты это знаешь.
Повисла тишина. Длинная, тягучая. Из Настиной комнаты долетала музыка — какая-то современная песня с монотонным битом.
— Слушай, — наконец заговорил Сергей. — Давай спокойно. Давай как взрослые люди. Мама не может больше жить одна. Это факт. Ей нужна помощь. Постоянная помощь.
— Тогда пусть едет в пансионат для пожилых, — отрезала Инга. — Там ей помогут. Профессионально. Медсёстры, врачи, всё как надо.
— В пансионат?! — Сергей побагровел. — Ты хочешь, чтобы я отправил родную мать в богадельню?!
— Это не богадельня, это специализированное учреждение! Там люди ухаживают за стариками круглосуточно!
— Там люди сдают своих родителей, чтобы не заморачиваться! — рявкнул он. — Там люди избавляются от обузы!
— Ага, — усмехнулась Инга. — А дом ей подарить — это, значит, не избавиться? Это, значит, любовь и забота? Серёж, включи мозги! Она хочет наш дом! Просто хочет и всё! Ей плевать на нас с тобой, плевать на Настю!
— Заткнись!
Он крикнул так громко, что Инга вздрогнула. Музыка в комнате Насти резко смолкла. Повисла гнетущая, страшная тишина.
Сергей дышал тяжело, смотрел на жену расширенными глазами — словно сам испугался своего крика.
— Извини, — выдохнул он. — Я не хотел. Просто... просто ты не понимаешь.
— Нет, это ты не понимаешь, — тихо ответила Инга. — Я не отдам этот дом. Ни за что. Можешь переписать свою долю, если хочешь. Но моя доля останется моей. И Настина — Настиной. И если твоя мать сюда въедет, я съеду. Со всеми вещами. С дочерью.
— Ты не заберёшь Настю.
— Посмотрим.
Они стояли по разные стороны кухни — два чужих человека, между которыми пролегла трещина. Глубокая. Может быть, непоправимая.
— Значит, так, — медленно проговорил Сергей. — Завтра я еду к маме. Заберу её оттуда. Привезу сюда.
— Даже не думай.
— Она будет жить здесь. В Настиной комнате. Настя переедет к нам в спальню, поставим раскладушку.
Инга рассмеялась. Истерически, страшно.
— Ты спятил? Совсем? Настя — подросток! Ей нужна своя комната, своё пространство!
— У неё будет пространство. Просто не отдельное.
— Я не позволю.
— А у тебя нет выбора, — отчеканил Сергей. — Это решено.
На следующее утро Инга проснулась с тяжёлой головой и опухшими глазами. Сергей ночевал на диване — первый раз за восемнадцать лет брака. Настя вышла из комнаты только к обеду, молча взяла яблоко и снова заперлась.
Инга сидела на кухне с чашкой остывшего кофе, когда в дверь позвонили. Три резких звонка, потом ещё два. Настойчиво.
Она открыла, даже не взглянув в глазок.
На пороге стояла Раиса Фёдоровна — свекровь собственной персоной. В старом коричневом пальто, с огромной сумкой на колёсиках. Лицо осунувшееся, губы поджаты. А рядом — соседка Лиза из квартиры напротив, сорокалетняя болтушка, которая всегда всё знала обо всех.
— Здравствуй, Инга, — тихо сказала Раиса Фёдоровна. — Серёжа велел приехать.
Инга застыла. Вчерашний скандал эхом прокатился по голове.
— Вы что... совсем? — выдохнула она.
— Я помогла Раисе Фёдоровне донести вещи, — затараторила Лиза, заглядывая через плечо Инги в квартиру. — Она мне по дороге всё рассказала. Господи, Инга, как же так можно? Старый человек...
— Лиза, это не ваше дело, — отрезала Инга.
— Как не моё? — возмутилась соседка. — Мы же люди! Нельзя же так с матерями! Это грех!
Раиса Фёдоровна молчала. Стояла с опущенной головой, и вдруг Инга заметила, как та дрожит. Мелко, всем телом. Плечи тряслись под старым пальто.
— Я не хотела, — прошептала свекровь. — Честное слово, не хотела... Но Серёжа сказал, что вы решили... что я буду здесь...
— Мы ничего не решали! — выпалила Инга. — Это Серёжа решил! Один!
Лиза ахнула.
— Так вы против? Против того, чтобы свекровь у вас жила? — Голос её зазвенел праведным возмущением. — Да вы что творите, женщина?! У неё же сердце больное! Она же упасть может, одна там! А вы из-за своих метров квадратных...
— Заткнитесь, Лиза! — рявкнула Инга. — Марш отсюда! Это наша семья, наши дела!
Но Лиза не уходила. Наоборот, шагнула вперёд, встала рядом с Раисой Фёдоровной, будто защищая её.
— Нет уж, я всё слышала вчера! Весь подъезд слышал, как вы орали! Что она в пансионат пусть идёт! Да как вы смеете?!
Раиса Фёдоровна вдруг всхлипнула. Тихо, жалобно. Достала из кармана смятый платок, приложила к глазам.
— Я понимаю... я понимаю, что я обуза, — проговорила она дрожащим голосом. — Я сама не хочу никому мешать. Но Серёжа настоял. Он сказал, что вы... что вы согласились...
— Я не соглашалась! — почти закричала Инга.
В этот момент из квартиры вышел Сергей. Лицо невыспавшееся, мрачное.
— Мама приехала? — спросил он, не глядя на Ингу. — Заходи, мам. Я комнату приготовил.
— Комнату?! — Инга схватила его за рукав. — Какую комнату?! Настину?!
— Настя поживёт у нас в спальне, — буркнул Сергей. — Месяц-два, пока не привыкнем.
Раиса Фёдоровна переступила порог. Медленно, осторожно. Лиза помогла ей завезти сумку внутрь, громко цокая языком.
— Вот так всегда, — приговаривала соседка. — Родную мать выгнать готовы, а сами в достатке. Квартира вон какая! А она — в пансионате! Стыдно должно быть, Инга, стыдно!
— Лиза, уходите! — прошипела Инга.
Но соседка уже втянулась в драму. Она прошла на кухню, помогла свекрови снять пальто, усадила за стол.
— Раиса Фёдоровна, вы чайку попейте. Я вам сейчас заварю. Боже мой, вы совсем бледная...
Инга стояла посреди прихожей и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Всё рушилось. Её дом, её семья, её жизнь — всё захватывала эта старуха с жалобными глазами и дрожащими руками.
Из комнаты выглянула Настя. Увидела бабушку на кухне, увидела Лизу, мать, отца. Лицо исказилось.
— Вы что, серьёзно?! — крикнула она. — Папа, ты серьёзно бабушку сюда привёз?! А где я буду жить?!
— У нас в спальне, — ответил Сергей.
— Я не буду! Я не ребёнок! Мне пятнадцать лет!
— Настя, не груби, — устало сказал он.
Девочка развернулась и убежала обратно в комнату. Хлопнула дверью так, что задрожали стены.
А на кухне Раиса Фёдоровна тихонько плакала. Лиза гладила её по спине, приговаривая:
— Ничего, ничего, Раечка. Мы тут разберёмся. Я тут живу, помогу. Эти молодые — они не понимают, что такое старость. Не ценят родителей.
Инга подошла к двери своей спальни, толкнула её. Зашла внутрь и закрылась. Села на кровать, обхватила голову руками.
В ушах звенело. Перед глазами плыло.
Она представила, как теперь будет: свекровь в Настиной комнате, дочь на раскладушке рядом с их кроватью, Лиза каждый день с визитами и советами. И все будут смотреть на неё как на изверга. Как на бездушную стерву, которая выгоняет больную старуху.
А Раиса Фёдоровна будет сидеть на кухне, вздыхать, жаловаться — и все вокруг будут её жалеть. Бедная, несчастная женщина. Такая немощная, такая одинокая.
И никто не спросит Ингу, почему она плачет по ночам. Почему у неё руки дрожат от бессилия. Почему она чувствует себя чужой в собственном доме.
За дверью раздался голос Сергея:
— Инга, выходи. Нам надо поговорить.
Она не ответила. Просто сидела на кровати и смотрела в окно, где за стеклом медленно начинал накрапывать дождь. Мелкий, нудный, осенний.
И вдруг до неё дошло. Дошло по-настоящему.
Она проиграла. Проиграла эту войну, даже не начав её толком вести. Потому что воевала не с равным противником. Воевала с образом — святой матери, беспомощной старушки, которую нельзя обидеть. А таких не побеждают. Таких жалеют. Всегда.