Дождь стучал по подоконнику старой квартиры, словно пытался промочить сквозь стекло то оцепенение, в котором пребывала Катя. Пахло пылью и книгами – папиными книгами, которые он больше никогда не перелистает. В углу гостиной, у стены, где всегда стояла мамина этажерка, теперь зияла пустота. Этажерку, как и половину мебели, свекровь, Людмила Степановна, в первый же день назвала «хламом, на который жалко смотреть» и велела вынести.
Катя не спорила. Ей казалось, что способность к сопротивлению умерла в ней вместе с родителями, ушедшими из жизни в одну неделю из-за пьяного водителя и рокового стечения обстоятельств. Она была пустым сосудом, в который окружающие спешили налить свои советы, распоряжения, планы.
Самым активным «наполнителем» была, конечно, Людмила Степановна. Она появилась на пороге с огромным судком борща и сметаны, словно приехала не в трехкомнатную квартиру в центре, а в заброшенную деревню. Её пронзительный голос резал тишину, к которой так цеплялась Катя.
— Лежишь, конечно, понятно, горе, — говорила она, расставляя по полочкам в шкафу баночки с соленьями, привезенные «про запас». — Но жизнь-то не останавливается, Екатерина. Не останавливается. Надо думать о будущем. О детях.
Детей у Кати с Сергеем не было. Это была отдельная, вечно кровоточащая тема, которую свекровь трогала с особым удовольствием.
— Квартира большая, — продолжала Людмила Степановна, водя пальцем по столешнице и проверяя на пыль. — Одной тут пропадать. И кому она в итоге достанется? Сомнительным племянникам твоей матери? Мы, семья, должны подумать о сохранности имущества.
Сергей в эти дни был тенью. Он молча ходил по квартире, молча брал Катю за руку, молча смотрел в окно. Казалось, он так же, как и она, оглушён утратой. Но иногда Катя ловила на себе его взгляд – странный, испытующий, будто он оценивал не её душевное состояние, а нечто иное. Материальное.
— Сережа переживает, — шептала ему Катя ночью, прижимаясь к спине. — Он совсем от меня отдалился.
— Ему тоже тяжело, — отмахивался Сергей, не поворачиваясь. — Мама права, надо держаться вместе.
«Держаться вместе» очень скоро обрело конкретные очертания. Людмила Степановна, обосновавшаяся на раскладном диване в гостиной, развила бурную деятельность. Она принесла папку с рекламными буклетами по загородным домам.
— Смотри, какая прелесть, — тыкала она в яркую картинку, изображавшую коттедж с резными ставнями. — Три этажа, участок. Ипотека на такой дом будет просто смешной, если сделать первоначальный взнос от продажи этой халупы. Свежий воздух, природа. Мы все будем жить вместе. Я помогу, присмотрю, когда дети появятся.
— Какие дети? — тупо переспрашивала Катя.
— Ну, когда Бог даст! — всплескивала руками свекровь. — А пока мы все будем о тебе заботиться. Ты же не справишься одна с такой ношей.
Ношей называлась просторная, светлая квартира с высокими потолками и камином, в котором Катя помнила каждую трещинку – папа сам его складывал. Это было последнее, что осталось от её мира. Запах книг, вид из окна на старый дуб во дворе, скрип половицы у порога. Продать это? Поменять на безликую коробку в чистом поле под бдительным оком Людмилы Степановны? У неё сжималось сердце.
Давление нарастало. Сергей стал говорить те же тезисы, только другими словами.
— Кать, я волнуюсь за тебя, — говорил он, избегая смотреть ей в глаза. — Ты не в себе. Принятие решений сейчас – это риск. Мама предлагает разумный выход. Мы переоформим квартиру на меня, чтобы обезопасить актив, а потом уже сообща решим, что выгоднее – продавать или сдавать. Тебе не придется ни о чем думать.
— Обезопасить от кого? — спрашивала Катя, и в голосе её впервые прорезались нотки не боли, а изумления. — От меня?
— Ну что ты, — он нервно поправлял очки. — От мошенников, от необдуманных шагов. Ты в уязвимом состоянии.
Однажды вечером, разбирая старые папины бумаги, чтобы отвлечься, Катя наткнулась на коробку с надписью «Гараж». Она хотела отложить её в сторону, но что-то заставило открыть. Сверху лежали старые чеки, технические талоны, а под ними – несколько чистых листов. И один, испещренный знакомым почерком Сергея.
Она машинально взяла его. Это был черновик какого-то документа. Слова выстраивались в знакомые, но от того еще более чудовищные строки: «Договор дарения… Я, гр-ка Екатерина Викторовна Морозова, безвозмездно, в дар… передаю… принадлежащую мне на праве собственности… квартиру… своему мужу, Сергею Людмиловичу Орлову…»
Воздух вылетел из легких. Рука, державшая листок, задрожала. Она не дышала, пока глаза не наткнулись на пометку внизу, сделанную другим, незнакомым почерком: «Сергей Людмилович, для полной юр. чистоты необходимо нотариальное заверение и добровольное волеизъявление супруги. Прикладываю проект договора для предварительного ознакомления. Обсудим дальнейшие шаги. Юрист, А.В. Колесников».
Время остановилось. Стук дождя превратился в оглушительный грохот. Она сидела на полу, среди папиных бумаг, и смотрела на этот листок. Это был не просто черновик. Это был план. План, который они, её муж и его мать, уже приводили в действие. Юрист. Он уже консультировался с юристом.
Горе, парализовавшее её все эти недели, вдруг кристаллизовалось во что-то острое, холодное и невероятно твердое. Оно сконцентрировалось в комок где-то в груди, за левой ключицей. Это было уже не страдание, а сила.
Она услышала шаги в коридоре. Сергей.
— Кать, ты где? Мама испекла пирог, идёшь чай пить?
Его голос звучал обыденно, почти нежно. И от этого становилось еще страшнее. Катя медленно поднялась с пола. Ноги не дрожали. Она вышла к нему, держа в руке злополучный листок.
— Я разбирала папины бумаги, — сказала она на удивление спокойно. — Нашла кое-что интересное. Твоё творчество.
Она протянула ему листок. Он взял его, и его лицо, сначала выражавшее легкое раздражение, стало стремительно меняться. Сначала появилось недоумение, потом узнавание, и наконец, по нему разлилась густая, багровая краска стыда. Он отшатнулся, будто его ударили.
— Катя, я… это просто… мама сказала, что нужно просто ознакомиться, посмотреть, как такие документы вообще составляются… — он задохнулся, не в силах выдержать её взгляд.
— Не ври, — тихо сказала она. И в этой тишине был такой лед, что он замолчал. — Здесь есть фамилия юриста. Ты уже консультировался. Ты уже начал это делать.
Из гостиной послышался голос Людмилы Степановны: — Сереженька, Катюша, идите, пока не остыло!
Катя прошла мимо него, в гостиную. Свекровь сидела за столом, разливая чай по кружкам. Увидев их лица, она насторожилась.
— Что-то случилось?
— Спросите у своего сына, — сказала Катя, останавливаясь посреди комнаты. — Спросите, что я нашла в папиных бумагах. Черновик. Черновик моего «великодушного» дара.
Людмила Степановна побледнела, но тут же взяла себя в руки. — Ах, вот о чем речь… Екатерина, не драматизируй. Мы же все для тебя. Чтобы оформить всё правильно, без ошибок. Сережа просто консультировался.
— Консультировался о том, как быстрее и законнее отобрать у меня единственное, что у меня осталось? — голос Кати звенел, как натянутая струна. — Пока я хоронила родителей, вы хоронили мои права. Вы – как мародеры.
— Как ты смеешь! — вскрикнула свекровь, вскакивая. — Я всё для семьи! Для вашего будущего! А ты… ты эгоистка! Плевать ты хотела на моего сына! Промотаешь всё, вгонишь нас всех в долги!
— Хватит, — сказала Катя. И одно это слово прозвучало громче любого крика. Она обвела взглядом их обоих – мужа, который не мог поднять на неё глаз, и свекровь, дышавшую ненавистью. — Всё. Ваша битва за чужое имущество окончена.
Она повернулась и пошла в спальню. За ней ринулась Людмила Степановна: — Куда ты? Мы не закончили разговор!
Катя захлопнула дверь прямо перед её носом и повернула ключ. Звонок был символическим, но невероятно важным. Она не стала собирать свои вещи. Вместо этого она взяла с верхней полки шкафа старые чемоданы свекрови и Сергея и начала методично, без эмоций, складывать в них их вещи. Она не кричала и не плакала. Каждое движение было точным и выверенным.
Снаружи доносились приглушенные голоса: возмущенный – свекрови, и виноватый, примирительный – Сергея. Потом в дверь постучали.
— Катя, выйди. Давай всё обсудим, как взрослые люди, — сказал Сергей.
— Обсуждать нечего, — ответила она, не открывая. — Юридические вопросы мой адвокат обсудит с вашим. А житейские… их между нами больше нет.
— Что ты делаешь? — в его голосе прозвучала настоящая паника, когда он услышал звук застегивающихся молний.
— Собираю ваши вещи. У вас есть полчаса, чтобы добровольно убраться из моего пространства и моей жизни. Иначе я вынесу чемоданы в коридор и вызову полицию для оформления незаконного проникновения.
Она закончила собирать, поставила чемоданы у входной двери и открыла дверь в спальню. Они стояли в коридоре – два человека, которые всего за несколько недель превратились из «семьи» в чужих, опасных людей.
— Это моя квартира, — сказала Катя, глядя прямо на Сергея. Ее голос был тихим и ровным, как лезвие. — Она досталась мне по праву любви и памяти. По праву той крови, что пролилась в аварии. И ваше алчное право на неё не покусится. Уезжайте.
Людмила Степановна что-то попыталась выкрикнуть, но Сергей, бледный, с разбитым выражением лица, молча взял чемоданы и потянул мать за собой на лестничную площадку. Дверь закрылась с глухим щелчком. Катя повернула ключ.
Она подошла к окну. Внизу, на влажном асфальте, двое людей грузили вещи в такси. Воздух в квартире был наполнен тишиной. Впервые за долгое время она вдохнула полной грудью. Она была одна. Но она была цела. И она была дома.