Тишина в квартире Лены и Андрея стала какой-то особенной, вязкой и плотной, как кисель. Раньше она была признаком уюта, отдыха после долгого дня, а теперь звенела натянутой струной. Три месяца назад в эту тишину ворвался резкий телефонный звонок, разделивший их жизнь на «до» и «после». Мама, Анна Петровна, семидесятидвухлетняя, еще совсем крепкая и ясная умом женщина, бывшая учительница русского языка и литературы, поскользнулась на обледенелом крыльце магазина и сломала шейку бедра.
Операция, больница, а затем вердикт врачей: нужна долгая, очень долгая реабилитация. О сиделке не могло быть и речи — цены на их услуги казались астрономическими. Да и как доверить родную мать чужому человеку? Решение напросилось само собой. Лена, скрепя сердце, взяла на работе отпуск за свой счет на неопределенный срок, и они с мужем перевезли Анну Петровну из ее маленькой однушки в свою просторную трехкомнатную квартиру.
Первый месяц прошел на волне сочувствия и деятельной заботы. Лена училась делать уколы, осваивала премудрости лечебной гимнастики, готовила протертые супы и паровые котлеты. Андрей, возвращаясь с работы, мужественно помогал пересаживать тещу из кровати в кресло, возил ее на процедуры, если требовалось. Анна Петровна, интеллигентная и гордая женщина, страшно тяготилась своей беспомощностью. Она старалась быть как можно незаметнее, никогда не жаловалась на боль, благодарила за каждую мелочь тихим, ровным голосом и часами читала, укрывшись пледом в своем кресле у окна.
Но героизм имеет свойство выдыхаться. Постепенно новизна ситуации стерлась, осталась только тяжелая, изматывающая рутина. Лена валилась с ног от усталости. Ее день превратился в бесконечный цикл: подъем, гигиенические процедуры для мамы, завтрак, гимнастика, уколы, обед, тихий час, снова процедуры, ужин, подготовка ко сну. Свободного времени не оставалось совсем. Она перестала встречаться с подругами, забросила любимую йогу, а по вечерам у нее не было сил даже на то, чтобы поговорить с мужем или сыном-подростком Пашей.
Андрей тоже начал меняться. Его первоначальное сочувствие сменилось сдержанным раздражением. Он стал задерживаться на работе, по выходным находил неотложные дела на даче или в гараже. В доме все чаще пахло лекарствами, а разговоры так или иначе сводились к состоянию Анны Петровны. Деньги, которые Лена перестала приносить в семью, стали ощутимой брешью в бюджете. Отложенные на летний отпуск на море средства таяли на глазах, уходя на дорогие препараты, специальное питание и ортопедические приспособления.
Однажды вечером, когда Лена, обессиленная, опустилась на кухонный стул, Андрей сел напротив. Он выглядел серьезным и решительным.
— Лен, нам надо поговорить, — начал он без предисловий.
— О чем? — устало спросила она, не поднимая глаз.
— О нас. О нашей жизни. Она… она закончилась. Мы не живем, мы обслуживаем. Я понимаю, это твоя мама, я все понимаю. Но так не может продолжаться вечно.
Лена молчала, комкая в руках кухонное полотенце. Она и сама это чувствовала, но гнала от себя эти мысли, как предательские.
— И что ты предлагаешь? Отдать ее в дом престарелых? — с горечью спросила она.
— Нет, что ты, конечно нет, — поспешно ответил Андрей. — Но мы должны как-то упорядочить этот процесс. Смотри, ее квартира пустует. Мы могли бы ее сдать. Это как минимум тридцать тысяч в месяц. Хорошие деньги, которые покрыли бы часть расходов.
— Сдать мамину квартиру? — Лена посмотрела на него с удивлением. — Но это же ее дом. Она мечтает туда вернуться.
— Она вернется, обязательно вернется. Когда встанет на ноги. А пока квартира будет работать на нее же. Это ведь справедливо, правда?
Логика в его словах была. Железная, холодная, как сталь. Лена нехотя согласилась. Квартиру сдали быстро, приличной молодой паре. Деньги, которые переводили квартиранты, действительно облегчили финансовое положение, но напряжение в доме не спадало.
Прошло еще два месяца. Анна Петровна потихоньку шла на поправку. Она уже могла с помощью ходунков дойти до кухни и обратно, но все еще нуждалась в постоянной помощи. Усталость Лены стала хронической. Она похудела, под глазами залегли темные круги. Раздражение копилось внутри, и она все чаще срывалась на сыне из-за мелочей, а с мужем почти не разговаривала.
И вот тогда у Андрея родилась новая идея. Он снова подкараулил Лену на кухне, когда Анна Петровна спала. На этот раз он был вооружен блокнотом и ручкой.
— Лен, я тут посчитал, — деловито сказал он, пододвигая к ней листок, исписанный цифрами. — Смотри. Лекарства – восемь тысяч. Специальные продукты, памперсы для взрослых, мази – еще около шести. Коммуналка у нас выросла, потому что постоянно стираем, воды больше уходит. Плюс то, что ты не работаешь. Твоя зарплата. Это упущенная выгода, как говорят экономисты.
— К чему ты ведешь, Андрей? — Лена смотрела на столбики цифр с отвращением.
— Я веду к справедливости. Мы тратим на Анну Петровну не только деньги от ее квартиры. Мы тратим свои. Тратим твое здоровье и наше время. Это ведь тоже ресурс, который имеет свою цену.
— Цену? Ты хочешь оценить заботу о матери?
— Я хочу порядка, Лена! Порядка и честности. Мы ведь не благотворительный фонд. Мы семья, которая пытается выжить. У нас Пашка растет, ему скоро в институт, репетиторы нужны. А мы все вкладываем в… — он осекся, не решаясь закончить фразу.
Лена смотрела на мужа, и ей казалось, что она видит его впервые. Этот расчетливый, чужой мужчина с блокнотом… Куда делся тот Андрей, который когда-то носил ее на руках и писал ей стихи?
— Что ты предлагаешь? Конкретно? — ее голос был тихим и бесцветным.
— Все просто. Мы составляем счет. Честный, прозрачный счет. Что и сколько было потрачено. Продукты, лекарства, коммунальные. Без наценок, все по чекам. И вычитаем эту сумму из тех денег, что приходят за квартиру. Остаток – ее личные деньги, на накопления. А мы просто возмещаем свои расходы. Все по-честному. Она ведь разумный человек, она поймет.
Эта идея показалась Лене чудовищной, дикой. Выставить счет родной матери? За то, что она дышит, ест, за то, что о ней заботятся? Но Андрей был настойчив. Он говорил об этом каждый вечер. Он приводил доводы, апеллировал к логике, к их будущему, к интересам их сына. И капля точила камень. Измученная, выгоревшая эмоционально, Лена начала сдаваться. Может, в этом и правда есть какой-то смысл? Может, это внесет ясность и снимет с нее это давящее чувство, что она живет в долг перед собственной семьей?
Она сама не заметила, как начала собирать чеки из аптек и продуктовых магазинов. Она аккуратно складывала их в отдельную коробку, словно играя в какую-то страшную игру. В конце месяца она, как автомат, села за стол и под диктовку мужа выписала все на чистый лист бумаги. Сумма получилась внушительная.
В тот день Анна Петровна чувствовала себя особенно хорошо. Ей удалось пройти по коридору два раза без отдыха, и она была в приподнятом настроении. За ужином она даже пошутила, вспомнив забавный случай из своего учительского прошлого. Лена смотрела на нее, и сердце сжималось от стыда и жалости.
После ужина, когда Андрей демонстративно ушел с Пашей в комнату «делать уроки», Лена подошла к креслу матери. В руках она держала тот самый листок.
— Мам, нам поговорить нужно, — начала она, не глядя ей в глаза.
— Конечно, доченька. Что-то случилось? Ты такая бледная сегодня.
Лена протянула ей сложенный вдвое лист.
— Мама, вот твой счет на этот месяц. Мы ведь за тобой ухаживали.
Анна Петровна взяла бумагу. Ее пальцы, всегда такие ловкие, чуть дрогнули. Она надела очки, которые лежали на столике рядом, и развернула листок. Наступила тишина. Та самая, вязкая и плотная тишина, но теперь она была оглушающей. Лена слышала, как громко стучит ее собственное сердце и как тикают часы на стене.
Анна Петровна читала долго. Она не просто пробегала глазами строчки, а внимательно вчитывалась в каждое слово, в каждую цифру. «Хлеб – 45 руб.», «Мазь от пролежней – 580 руб.», «Упаковка памперсов – 1200 руб.», «Доля за коммунальные услуги (вода, свет) – 1500 руб.». Ее лицо не выражало ничего. Оно стало похоже на маску, спокойную и непроницаемую. Бывшая учительница, всю жизнь проверяющая тетради, она и сейчас, казалось, проверяла работу, только на этот раз — работу по арифметике совести.
Дочитав до конца, до итоговой суммы, обведенной в рамку, она так же медленно и аккуратно сложила листок и положила его на столик. Потом сняла очки. Она посмотрела на дочь. Ее глаза, всегда такие теплые и лучистые, были теперь холодными и прозрачными, как два кусочка льда.
— Хорошо, Леночка, — сказала она тихо, но так отчетливо, что каждое слово резануло Лену по живому. — Спасибо за твою дотошность. Все правильно. Расходы нужно покрывать.
И все. Она не упрекнула, не заплакала, не закричала. Это спокойствие было страшнее любой истерики. Она просто отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен.
С этого дня все изменилось окончательно. Анна Петровна стала образцовой «постоялицей». Она неукоснительно выполняла все предписания, но делала это молча. Она перестала разговаривать на отвлеченные темы, не рассказывала историй, не спрашивала Лену о ее делах. Она принимала еду, благодарила коротким «спасибо» и съедала ровно столько, сколько было нужно. Если Лена пыталась угостить ее чем-то сверх «нормы» — яблоком или конфетой, она вежливо отказывалась: «Спасибо, не нужно. Этого нет в моем счете».
Дом превратился в пансионат со строгими правилами. Исчезла последняя иллюзия семьи. Андрей был доволен. Порядок был наведен. Деньги аккуратно списывались, бюджет был под контролем. Но Лена выла по ночам в подушку. Она смотрела на молчаливую, отгородившуюся от нее стену вежливой отчужденности мать и понимала, что вместе с деньгами она посчитала и оценила и свою любовь, и свое дочернее чувство. И цена оказалась ничтожной.
Развязка наступила неожиданно. Как-то раз Паша, вернувшись из школы, застал бабушку плачущей. Она сидела в своем кресле, отвернувшись к окну, и слезы беззвучно катились по ее щекам. Для тринадцатилетнего мальчика это было потрясением. Он никогда не видел свою строгую, сдержанную бабушку такой.
— Ба, ты чего? — растерянно спросил он.
Анна Петровна быстро смахнула слезы.
— Ничего, Пашенька, ничего. Просто что-то в глаз попало.
Но Паша не поверил. Вечером он подошел к матери.
— Мам, а почему бабушка все время молчит? И почему она плакала сегодня? Вы ее обидели?
Лена вздрогнула.
— Нет, что ты, сынок…
— А что это за бумажки, которые ты ей каждый месяц даешь? Папа сказал, это счета. Как в магазине. Мы что, продаем бабушке еду?
Детский вопрос, прямой и беспощадный, ударил Лену наотмашь. Продаем бабушке еду. Да. Именно это они и делали. Продавали ей заботу, участие, место в доме. Она посмотрела на сына, в его чистые, непонимающие глаза, и впервые за много месяцев увидела всю ситуацию его взглядом. Не взглядом уставшей женщины или прагматичного экономиста, а взглядом ребенка, для которого любовь и семья — это не то, что можно измерить в рублях.
В этот момент в ней что-то сломалось. Вся усталость, все оправдания, вся логика мужа показались ей мелкой, уродливой пылью. Она вспомнила, как эта молчаливая женщина в кресле ночами не спала, когда Лена болела в детстве. Как она, получая свою скромную учительскую зарплату, умудрялась покупать ей лучшие платья и водить в театр. Как она отдала все свои сбережения, чтобы Лена с Андреем смогли взять ипотеку на эту самую квартиру. Она ничего не просила взамен. Никогда.
Не говоря ни слова, Лена прошла в комнату. Она достала из коробки все чеки, все эти унизительные бумажки. Потом взяла тот самый последний «счет», который лежал на столике у мамы. Она подошла к Анне Петровне, которая, как обычно, смотрела в окно.
Она опустилась перед креслом на колени, прямо на пол.
— Мама… — прошептала она, и голос сорвался. — Мамочка, прости меня. Прости, если сможешь. Я такая дура.
Она начала рвать эти листки. Рвала на мелкие-мелкие кусочки, и обрывки бумаги, как грязный снег, падали ей на колени. Слезы застилали ей глаза, она плакала навзрыд, не стесняясь, как в детстве.
Анна Петровна долго молчала, глядя на рыдающую дочь. Потом ее рука, слабая, но теплая, легла на голову Лены и начала медленно гладить ее по волосам.
— Ну что ты, доченька… Что ты… Не плачь, — тихо сказала она. В ее голосе не было ни льда, ни упрека. Только безграничная, всепрощающая материнская усталость и любовь. — Вставай с колен. Не надо.
В этот вечер они долго сидели на кухне и пили чай с малиновым вареньем, которое Анна Петровна сама варила прошлым летом. Они говорили о всяких пустяках, как раньше. Лед тронулся. С Андреем у Лены был тяжелый разговор, но на этот раз она была тверда. Она сказала, что деньги они заработают, а вот мать у нее одна. И никаких счетов в этом доме больше не будет. Никогда.
Анна Петровна так и не встала на ноги полностью, она до конца жизни ходила с палочкой. Но она вернулась. Не в свою пустую квартиру, а в семью. Тишина в доме снова стала уютной, и в ней больше не звенели ни обиды, ни расчеты. Только тихое тиканье часов, отмеряющих время, которое бесценно.
Читайте также: