Виктор забыл планшет на зарядке.
Экран погас, но когда Лариса задела его локтем, переставляя сумку, он загорелся. Переписка была открыта. Последнее сообщение от Натальи ещё светилось уведомлением.
"Витюша, спасибо за оплату. Квартирка наша такая уютная стала. Жду тебя сегодня".
Квартирка.
Наша.
Планшет выскользнул из рук. Ударился об плитку экраном вниз. Лариса подняла — трещины нет. Господи, о чём она думает. О трещинах.
Она всё ещё стояла в куртке. Сумка с лекарствами для лежачих больных в руке. Внутри — шприцы, катетеры, перевязочный материал. Она возила это по квартирам после основной смены. Ещё пятьсот рублей за вызов. Смена закончилась три часа назад, но главврач Светлана Игоревна засела в ординаторской с бумагами из Росздравнадзора.
– Лар, ну останься, а? Ревизия в пятницу, мне одной не справиться.
Лариса осталась. Как всегда.
А сейчас стояла на пороге кухни и смотрела на экран.
Пальцы дрожали.
Экран планшета был тёплым — значит, Виктор выходил из переписки недавно, перед уходом. Не удосужился закрыть. Или забыл. Или плевать ему было.
Лариса пролистала вверх. К самому началу.
Апрель.
"Познакомились через общих знакомых. Давай созвонимся?"
Дальше телефоны. Встречи. Съёмная квартира на Красном проспекте.
Она листала дальше. Переписка. Полгода. Полгода вранья.
"Солнышко моё. Завтра привезу денег на мебель".
"Скучаю тоже. Лара на работе до ночи, так что вечером буду".
"Выходные заняты. Надо тёще помочь на даче, сам понимаешь".
Горло сжалось. Воздух застрял в груди.
Лариса пролистала вниз. Платежи. Квитанции за аренду. Первая — апрель. Ровно тогда, когда она вышла на вторую ставку, чтобы быстрее гасить кредит. А Виктор говорил, что ему нужны деньги на курсы. На переподготовку. Она дала ему тридцать тысяч. Из тех, что копила на досрочное погашение.
Он снимал квартиру.
Для неё.
Для этой Натальи.
На их деньги.
На её деньги.
Ноги не держали. Лариса опустилась на пол, прямо в куртке, прямо в этих дурацких медицинских кроссовках, которые воняли хлоркой и больничными коридорами. Села и читала дальше.
Не могла остановиться.
Пятнадцать тысяч в месяц кредит. Плюс коммуналка — семь. Еда — десять, если экономить. Лариса зарабатывала сорок две на основной ставке, восемнадцать — на подработках. Шестьдесят тысяч. Из них пятнадцать — кредит, семь — коммуналка, десять — еда. Оставалось двадцать восемь. Виктор брал из них половину. На свои нужды. Говорил — на курсы, на поиск работы, на проезд на собеседования.
А шёл к ней.
К Наталье.
В их уютную квартирку.
Лариса. Её Витюша. Который... нет, даже думать не хочется.
Руки тряслись так, что планшет чуть не выскользнул снова. Она прижала его к груди. За окном кто-то смеялся. Пьяные голоса, музыка из машины. Лариса сидела на полу и слушала чужое веселье.
Четыре часа.
Лариса так и сидела на полу.
Ноги онемели. Спина затекла. Во рту — металлический привкус, как после долгой смены, когда забываешь поесть.
Виктор должен был прийти к семи. Обычно приходил к семи. Но сегодня написал: "Задержусь. Работа".
Работа.
Лариса засмеялась. Звук получился страшный, хриплый.
Работа у него. Последний раз он работал два года назад. Менеджером по продажам, три месяца продержался. Потом сказал, что начальник самодур, коллектив токсичный, не его формат. Она кивала. Поддерживала.
– Ничего, Витюш. Найдёшь что-то получше. Не переживай.
А сама вышла на вторую ставку. В другую клинику. Ночные смены. Платили хорошо, почти как за две дневных. Надо было кредит гасить.
Кредит Лариса взяла. Сама. Потому что ждать квоту — значило потерять время.
Артём. Сын Виктора от первого брака.
Два года назад у него там, в голове, что-то случилось. Сосуды. Врачи говорили — может до конца жизни инвалидом остаться. Нужна была операция. Триста тысяч только операция, потом реабилитация. Квота не подошла, ждать надо было год.
Год. А у мальчика голова раскалывалась. Он терял сознание. Падал. Однажды упал на перроне, чуть под поезд не попал.
Лариса взяла кредит. Всё оформила на себя. Виктор тогда официально нигде не работал, а время не ждало.
Артём выжил. Операция прошла хорошо. Реабилитация заняла полгода, но он встал на ноги.
Лариса помнит. Артём после операции. Бледный, с трубками. Открыл глаза, увидел её — улыбнулся. Шепнул: "Ларис Михална". Не выговаривал ещё "ав". Она тогда заплакала от счастья. Прямо там, у его кровати. А он держал её за руку и гладил.
– Не плачь.
Это было два года назад.
Сейчас Артём учится в техникуме, живёт у бабушки, у матери Виктора.
Кредит Лариса до сих пор платила. Каждый месяц пятнадцать тысяч. Ещё три года платить.
И вот на эти деньги. На её ночные смены. На её больную спину и опухшие ноги. Виктор снимал квартиру своей Наталье.
Он пришёл в половине девятого.
Лариса уже встала с пола. Умылась. Стянула кроссовки — запах хлорки въелся в носки. Переоделась. Села на диван в зале и положила планшет перед собой.
– Лара, привет.
Виктор зашёл бодрый, весёлый, в новой куртке. Ещё месяц назад её не было. Он сказал тогда, что друг подарил. Старую отдал, мол.
Друг.
– Ты чего не спишь? Думал, уже в отрубе.
– Сядь.
Он замер.
– Что случилось?
– Сядь, я сказала.
Виктор сел напротив, на кресло. Посмотрел на планшет. Побледнел.
– Лар...
– Заткнись.
Она никогда так с ним не разговаривала. За пятнадцать лет. Ни разу. Но сейчас её трясло так, что слова вылетали сами.
– Полгода. Ты полгода мне врал. Каждый день. Каждую ночь, когда я уходила на смену, ты ехал к ней. Да?
Виктор отвёл взгляд. Потёр переносицу.
– Лара, это не то, что ты думаешь...
– Не то?
Голос у Ларисы сорвался.
– Ты снимаешь ей квартиру. На мои деньги. На те деньги, которые я зарабатываю, чтобы платить за твоего сына. За Артёма. Которого я два года назад выхаживала. Ты помнишь, как он лежал? Ты помнишь, как я к нему каждый день ездила, после смены, два часа на электричках? Ты помнишь, как я взяла кредит, потому что ты не мог, потому что у тебя работы не было?
– Я помню.
– И что, теперь на эти деньги ты любовницу содержишь?
Молчание.
Виктор сжал кулаки. Потом вдруг сорвался:
– А что мне оставалось делать? Ты всегда на работе! Всегда занята! Всегда устала! Когда мы последний раз нормально разговаривали? Когда ты последний раз меня спросила, как у меня дела?
Лариса не поверила своим ушам.
– Как у тебя дела? Серьёзно? Виктор, ты два года не работаешь. Я выхожу на две ставки, чтобы мы могли жить. Чтобы платить за твоего сына. И ты мне сейчас про "как дела"?
– Я ищу работу!
– Где? В постели у Натальи?
– Не надо так!
– А как надо?
Лариса встала.
– Как, Витя? Как мне надо? Мне надо было молчать? Терпеть? Работать ещё больше, чтобы тебе хватало и на меня, и на неё?
– Я не виноват, что ты решила стать мученицей! Ты душишь меня своей жертвенностью!
Ладонь сама взлетела.
Шлепок получился звонкий. Ладонь потом ещё жгло.
Виктор отшатнулся, как будто она его ножом полоснула. Схватился за щёку.
– Ты меня ударила.
Рука горела. Лариса смотрела на свою ладонь — красную, с белыми пятнами от пальцев. Она никогда никого не била. Ни разу. Даже в детстве. Мама учила: руки — для помощи, не для боли. А сейчас эта рука... ударила.
– Выметайся.
– Что?
– Выметайся из этой квартиры. Моей квартиры. Которую я купила до того, как мы сошлись. Ты здесь прописан, но собственник — я. Так что уходи.
– Лар, подожди...
– Нет. Не подожду.
Она показала на дверь.
– Уходи к своей Наталье. В вашу уютную квартирку. Которую я оплачивала. Живите там счастливо.
– Лариса, давай поговорим...
– Не о чем говорить. Уходи. Просто уходи. Уходи, говорю.
Он ушёл через полчаса. Собрал вещи в сумку, пытался что-то сказать, но она не слушала. Просто стояла у двери и ждала, когда он выйдет.
Катька приехала через час после звонка.
– Господи, Ларка, что случилось?
Лариса сидела на кухне, смотрела на стену. Не плакала. Просто смотрела.
– Он мне изменял.
– Кто? Витька?
– Полгода. Снимал квартиру. На мои деньги.
Катька села рядом. Обняла.
– Ну и плохой же он.
– Я такая дура, Кать. Я два года на себе его тащила. И его сына. Я думала, что это нормально. Что так и должно быть. Что я жена, значит, должна.
– Не должна ты никому ничего.
– Я работала по четырнадцать часов. Ночами. А он... он там, с ней... на мои деньги...
Голос сорвался.
– А он. Да пошёл он. Серьёзно. Забей.
Лариса наконец заплакала. Долго. Катька сидела рядом, гладила по спине и молчала.
Виктор позвонил на следующий день.
Лариса не взяла трубку.
Он написал: "Лар, прости. Давай встретимся. Поговорим".
Она не ответила.
Через три дня он пришёл к клинике. Поймал её после смены.
– Лариса, мне надо с тобой поговорить.
– Не надо.
– Я всё бросил. Наташу. Квартиру. Всё.
– И что?
– Я хочу вернуться.
Лариса посмотрела на него. Усталый, небритый, в мятой куртке. Жалкий.
– Нет.
– Лар, ну пожалуйста. Я понял, что был неправ. Я люблю тебя.
– Любишь?
Она усмехнулась.
– Ты любишь меня на мои деньги. Ты любишь, когда я тебя содержу. Когда я работаю, а ты "ищешь себя".
– Это не так!
– Так, Витя. Именно так.
Она прошла мимо него к остановке.
– Не звони мне больше.
Мать Виктора позвонила через неделю.
Ирина Васильевна. Всегда была с Ларисой вежливой, дистанцированной. Но сейчас в голосе звучала сталь.
– Лариса, нам нужно поговорить.
– Здравствуйте, Ирина Васильевна. О чём?
– О Викторе. Он живёт у меня. Сказал, что вы его выгнали.
– Я его не выгоняла. Я просто не хочу больше его видеть.
– И как же так? Вы пятнадцать лет вместе.
– Пятнадцать лет, в течение которых я его содержала.
– Вот вы о чём.
Голос стал холоднее.
– Лариса, я понимаю, что ситуация неприятная. Но мужчины бывают слабы. Он ошибся. Он раскаивается. Вы же женщина. Должны быть мудрее.
– Мудрее?
– Да. Простить. Дать ему шанс.
– Ирина Васильевна, ваш сын полгода снимал квартиру любовнице на деньги, которые я зарабатывала, чтобы платить кредит за лечение вашего внука. Вашего. Вы понимаете?
Молчание.
– Я спасла Артёма. Я взяла кредит. Я работала на двух работах. И ваш сын тратил эти деньги на другую женщину. И вы мне говорите про мудрость?
– Артём мой внук. Но и Виктор мой сын. Я не могу смотреть, как он страдает.
– А как я страдала, вам не важно?
– Лариса, не будьте эгоисткой.
Лариса положила трубку.
Эгоисткой. Она. Эгоистка.
В трубке гудки. Лариса швырнула телефон в подушку. Потом подняла. Посмотрела на фото на заставке — она и Витя, три года назад, на море. Они тогда были счастливы. Или она думала, что счастливы.
Палец завис над иконкой "Удалить фото".
Не нажала.
Убрала телефон.
Артём приехал через две недели.
Лариса открыла дверь и обомлела. Мальчик, которого она выходила, которого она любила как родного, стоял на пороге с мрачным лицом.
– Привет.
– Тёма, привет. Проходи.
Они сели на кухне. Лариса поставила чайник.
– Как учёба?
– Нормально.
Он смотрел в стол.
– Лариса Михайловна, я приехал не об этом.
– О чём?
– Об отце. Бабушка сказала, что вы с ним развелись.
– Мы не были женаты.
– Ну, в общем. Что разошлись.
– Да.
– Почему?
Лариса вздохнула.
– Тёма, ты взрослый. Двадцать один год. Думаю, имеешь право знать. Твой отец изменял мне. Полгода. Снимал квартиру другой женщине. На деньги, которые я зарабатывала на кредит за твоё лечение.
Артём молчал. Потом тихо:
– Знаю.
– Знаешь?
– Бабушка рассказала. Но она сказала, что вы его не поняли. Что он страдал, потому что вы всё время работали.
Лариса не поверила.
– И ты с ней согласен?
Артём посмотрел в глаза.
– Лариса Михайловна, он мой отец. Я не могу его бросить.
– Я тебя и не прошу.
– Но вы же могли бы простить? Дать ему шанс?
– Нет.
– Почему?
– Потому что я пятнадцать лет давала ему шансы. Я работала. Я молчала. Я терпела. А он предал меня. И самое страшное, Тёма, что он предал меня не просто. Он предал на твои деньги. На деньги, которые должны были идти на твоё лечение.
Артём встал.
– Я знал, что вы меня вините.
– Что?
– Вы вините меня за то, что взяли кредит. Что работали. Что устали.
– Тёма, нет! Я не...
– Зря я сюда приехал.
Он ушёл, хлопнув дверью.
Лариса сидела на кухне и смотрела на закрытую дверь.
Её жизнь разваливалась на части. Муж ушёл. Свекровь обвинила. Пасынок, которого она спасла, которого любила, отвернулся.
И все говорили, что она виновата.
Это было два года назад — он держал её за руку и шептал "не плачь".
А сейчас он назвал её эгоисткой.
Катька забрала её через три дня.
– Собирай вещи.
– Куда?
– Ко мне. Пока не найдём тебе съёмную.
– Кать, я не могу. Это моя квартира.
– И что? Будешь тут сидеть и киснуть? Нет уж. Собирайся.
Лариса собралась. Две сумки вещей. Больше ничего не взяла.
Они нашли комнату через неделю. Дешёвую. В хрущёвке на Заельцовской. Двенадцать квадратов. Диван, стол, холодильник.
– Тут, конечно, не дворец, – сказала Катька.
– Зато моё.
Прошло два месяца.
Лариса бросила вторую ставку. Работала теперь только в одной клинике. Денег едва хватало на еду и съёмную, но спала она теперь по восемь часов. Впервые за два года.
Виктор больше не звонил. Артём тоже. Катька говорила, что это к лучшему.
– Они тебя не ценили. Живи для себя.
Лариса пыталась.
В декабре ей позвонила Светка, старшая медсестра из другой клиники.
– Лар, привет. Слушай, тут у нас открывается новый филиал. Ищут старшую медсестру. Платят нормально. Я сразу про тебя подумала.
– Серьёзно?
– Ага. Резюме скинешь?
– Скину.
Через неделю её пригласили на собеседование. Взяли сразу. Зарплата была на треть больше, чем на старом месте. График удобнее. Без ночных.
Договор Лариса подписывала дрожащими руками. Провела пальцем по подписи — своей подписи. Криво вышла, рука дрожала.
Но это её подпись.
На её договоре.
Её будущее.
Без приставки "наше".
– Выходите с понедельника, – сказала главврач.
– Хорошо.
Вечером Лариса сидела на своём узком диване в съёмной комнате и смотрела на договор.
Не плакала. Не радовалась. Просто смотрела.
Новая работа с понедельника. Договор лежал на столе, рядом с чашкой недопитого чая.
Катька прислала сообщение: "Ну что, поздравляю?"
"Спасибо".
"Давай отметим?"
"Давай. Но попозже. Устала".
"Понимаю. Отдыхай".
Лариса положила телефон.
Кредит ещё три года платить. Работать каждый день. Жить одной в двенадцати квадратах.
Но это её жизнь. Её выбор. Её деньги. Её сон.
Без Виктора, который называл её мученицей.
Без Ирины Васильевны, которая требовала мудрости.
Без Артёма, который обвинял.
Просто она.
Одна.
Усталая.
Но без унижения.
Это было не счастье. Это было выживание.
Она легла на диван и закрыла глаза. Завтра утром — не в четыре. В восемь можно. Новые кроссовки купит на первую зарплату. Чистые. Которые ещё не воняют больницей.
Лариса уснула. Впервые за полгода — без будильника на четыре утра.
Спала до рассвета.
Одна.
И это было хорошо.