Долгий путь к Бородино: неизбежность генерального сражения
К августу 1812 года русское общество, откровенно говоря, находилось в напряжении. И дело было не только в том, что «Великая армия» Наполеона, эта сборная со всей Европы, продвигалась вглубь страны. Хуже всего было то, что русская армия, целая и невредимая, постоянно отступала. Генерал от инфантерии Михаил Богданович Барклай-де-Толли, шотландец на русской службе, был умным и расчетливым стратегом. Он прекрасно понимал, что ввязываться в генеральное сражение с Наполеоном, мастером таких сражений, на границе — чистое самоубийство. Он выбрал единственно верную тактику — «скифскую войну»: заманивать врага вглубь, растягивать его коммуникации, бить по флангам и ждать, пока голод и бескрайние просторы сделают свое дело. Но в 1812 году этот план казался трусостью и предательством. Армия роптала, дворянство в салонах Петербурга шипело, а император Александр I, который и сам был не в восторге от потери территорий, оказался под чудовищным давлением. Нужно было что-то делать. Нужно было дать бой. И нужен был тот, кто его даст. Барклая, которого уже открыто называли «изменником», сместили. На его место 8 (20) августа был назначен генерал от инфантерии светлейший князь Михаил Илларионович Кутузов.
Это был гениальный политический ход. Кутузов был русским до мозга костей, учеником Суворова, любимцем армии. Его назначение вызвало всеобщий восторг. Солдаты говорили: «Приехал Кутузов бить французов». Вот только сам Кутузов, старый, хитрый и опытный лис, понимал, что стратегия Барклая была абсолютно правильной. Но он был не только полководцем, но и политиком. Он знал, что от него ждут не тактики, а чуда. Он должен был дать этот бой, иначе его бы просто смели. Как он позже скажет, его задачей было не разбить Наполеона, а «обмануть» его. Но сначала нужно было утолить всеобщую жажду битвы. Он продолжил отступление, ища позицию, где можно было бы дать бой с минимальными шансами на полный разгром. Такое место нашлось в 125 километрах от Москвы, у села Бородино. Местность была пересеченной, что мешало маневрам французской кавалерии, и позволяла русским опереться на естественные преграды. Кутузов решил: «Дальше отступать некуда, позади Москва». Хотя, скорее всего, он уже тогда понимал, что и Москву придется оставить. Но сначала нужно было устроить Наполеону «самое ужасное» из его сражений. Откладывать было нельзя — император Александр требовал остановить Бонапарта любой ценой.
Прелюдия к сражению: бой за Шевардино и соотношение сторон
Генеральное сражение не начинают с бухты-барахты. Ему предшествует разведка боем, захват ключевых позиций, прощупывание обороны. Для Бородино такой «пристрелкой» стал бой за Шевардинский редут 24 августа (5 сентября). Этот редут, по сути, был вынесенным вперед укреплением на левом фланге русской позиции. Изначально он был частью общей линии обороны, но после того, как Наполеон сосредоточил свои силы именно здесь, стало ясно, что удержать его не получится. Кутузов это прекрасно понимал. Задача отряда генерала Горчакова, защищавшего редут, была простой и страшной: держаться до последнего, но выиграть время. Время, чтобы русские успели достроить основные укрепления на левом фланге — будущие знаменитые Багратионовы флеши.
Французы, видя этот редут, бросили на него огромные силы — до 35 тысяч пехоты и кавалерии при 180 орудиях. У Горчакова было всего 11 тысяч и 46 орудий, позже подошли подкрепления. То, что там творилось, было прелюдией к главному испытанию. Редут несколько раз переходил из рук в руки. Французы, уверенные в своем превосходстве, лезли напролом. Пехота генерала Неверовского, чья дивизия уже прославилась под Красным, вгрызалась в землю и отбивала атаки. Бой шел до глубокой ночи. Когда Кутузов наконец приказал Горчакову отступить за Семеновский овраг, редут был уничтожен, а поле вокруг него было усеяно павшими. Французы захватили позицию, но русские выполнили задачу: они выиграли два дня и, что важнее, вскрыли план Наполеона. Стало окончательно ясно: главный удар он будет наносить по левому, наименее защищенному флангу русской армии.
Теперь о том, кто и с чем пришел на главное поле. Подсчет армий — дело неблагодарное, историки до сих пор ломают копья. Цифры плавают. Если брать усредненные данные, то у Наполеона было около 135-138 тысяч человек и 587 орудий. Это была «Великая армия», но уже не та, что пересекла Неман. Она была измотана маршами, болезнями и стычками с партизанами. Однако ее ядро составляли опытные ветераны, прошедшие всю Европу. У Кутузова, по разным оценкам, было от 112 до 154 тысяч. Такая значительная разница в цифрах (например, историк Троицкий дает 154,8 тысяч) возникает из-за ополченцев. Регулярных войск было меньше, чем у французов (около 115 тысяч, включая 11 тысяч казаков), но к ним прибавилось около 30-40 тысяч ратников ополчения. Это были, по сути, мужики в сермягах, многие с пиками, которых использовали для вспомогательных работ — выносить раненых, подносить снаряды. В бой их, за редким исключением, не бросали, но они создавали массу и освобождали руки солдатам. Качественно французская армия была сильнее, особенно в тяжелой кавалерии. Но был один нюанс: русские дрались за свою землю, у себя дома. А это, как выяснилось, перевешивает любой боевой опыт.
Двенадцать часов огня: флеши, редуты и императорский резерв
Утром 26 августа (7 сентября) 1812 года началось. Наполеон, обнаружив слабость левого фланга русских после взятия Шевардино, разработал план, который казался ему гениальным: ударить по левому флангу армией Багратиона, прорвать его, выйти русским в тыл, прижать их к Москве-реке и там уничтожить. Для отвода глаз он приказал атаковать центр (село Бородино) и правый фланг. Основную массу войск, до 115 тысяч, он сконцентрировал против 2-й армии Багратиона, у которой было от силы 34 тысячи. План был хорош. Но он не учел одного: что русские не побегут.
То, что началось у Семеновских (Багратионовых) флешей в шесть утра, вошло в историю как одно из самых ожесточенных столкновений. Это были три земляных укрепления, наспех возведенных солдатами. Французские маршалы Даву и Ней бросали на них свои корпуса снова и снова. Восемь атак. Флеши переходили из рук в руки. Артиллерийский грохот стоял такой, что люди глохли, земля дрожала. Генерал Петр Багратион, грузинский князь, ученик Суворова, был душой этой обороны. Он находился в самом пекле, подбадривая солдат, лично ведя их в контратаки. Около полудня, в разгар очередной атаки, осколок ядра раздробил ему ногу. Смертельно раненного генерала унесли с поля. Его потеря вызвала минутное замешательство, и французы наконец захватили то, что осталось от флешей — печальное зрелище из обломков, земли и павших защитников. Но прорвать фронт они не смогли. Русские отошли за Семеновский овраг, и оборона стабилизировалась.
Одновременно с этим разворачивалась трагедия в центре, у батареи Раевского, которую французы прозвали «роковой редут». Ее атаковали дивизии вице-короля Италии Евгения Богарне. В какой-то момент французы даже ворвались на батарею, но были выбиты контратакой генерала Ермолова, который случайно оказался рядом. Позже Наполеон обрушил на редут огонь сотен орудий и бросил в атаку тяжелую кавалерию. Защитники батареи погибли почти все. Но и здесь французы понесли тяжелейшие потери. В это же время казаки Платова и кавалерия Уварова совершили дерзкий рейд в тыл левого фланга Наполеона, вызвав там панику. Это заставило императора на два часа приостановить атаки на центр и отвлечься. Эти два часа были бесценны: Кутузов успел подтянуть резервы.
И вот наступил решающий момент. К трем часам дня русская армия несла огромные потери. Флеши пали, батарея Раевского была захвачена, но оборона, хоть и прогнулась, не сломалась. Маршалы умоляли Наполеона: «Сир, введите гвардию!» У Наполеона в резерве стояла его Старая и Молодая гвардия — 18-20 тысяч отборных, свежих ветеранов. Один этот удар мог бы решить исход битвы. Но Наполеон колебался. Его адъютант, генерал Рапп, рапортуя о положении, сказал: «Я думаю, Вам придется пустить в дело гвардию». На что император ответил: «Я не сделаю этого; не хочу рисковать ею». Он смотрел на упорство русских и не мог поверить своим глазам. Он находился в тысячах километров от Парижа, и гвардия была его последним козырем, его политической страховкой. Потерять ее здесь означало потерять все. Он не решился. Он не бросил свой последний резерв. Кутузов же, как он и планировал, вводил свои резервы постепенно, затыкая дыры. Как гласила его диспозиция: «Резервы должны быть оберегаемы сколь можно долее, ибо тот генерал, который сохранит ещё резерв, не побеждён». К вечеру у Кутузова свежих войск почти не осталось (8-9 тысяч), но и Наполеон не использовал свой главный. К шести вечера битва затихла. Французы захватили все ключевые точки, но русская армия не была разгромлена. Она стояла на новых позициях, готовая продолжить бой на следующий день.
Тяжелая цена сражения: подсчет потерь и итоги дня
Когда дым рассеялся, наступило время считать убытки. И вот тут начинается самое интересное. Цифры потерь при Бородине — это не просто статистика, это часть информационной войны. Каждая сторона искажала цифры, преуменьшала свои потери и преувеличивала чужие. 18-й бюллетень «Великой армии» бодро рапортовал о 10 тысячах потерь у французов и 40-50 тысячах у русских, захвате 60 орудий и 5 тысяч пленных. Это была наглая ложь. Тот же А. Де Коленкур, обер-шталмейстер Наполеона, трезво отмечал, что «нам достались только... 12 орудий...» и очень мало пленных, что говорило о невероятном ожесточении.
Реальность была куда страшнее. Бородино считается самым кровопролитным однодневным сражением в истории до той поры. За 12 часов боя на поле площадью в несколько квадратных километров выбыло из строя (убитыми и ранеными) чудовищное количество людей. По самым скромным оценкам, каждый час погибало или получало ранения около 6 тысяч человек. Потери русской армии до сих пор вызывают споры. Цифры колеблются от 39 300 (по архивным ведомостям) до 45-50 тысяч. На Главном монументе на Бородинском поле выбита цифра в 45 тысяч. Историки сходятся на том, что потери составили около 30% армии. Было убито и смертельно ранено 26 генералов, включая Багратиона, Тучковых, Кутайсова. Это были невосполнимые потери.
Потери французов — тайна, покрытая мраком, так как большую часть документов они «потеряли» во время отступления. Цифра в 30 тысяч, основанная на подсчетах офицера Денье, считается сильно заниженной. Сам Денье насчитал 269 убитых офицеров, но уже в 1899 году историк Мартиньен установил пофамильно не менее 480. Генерал Сегюр, участник событий, оценивал потери в 40 тысяч. Советские историки, не без удовольствия, доводили эту цифру до 58 тысяч, основываясь на данных сомнительного перебежчика Шмидта. Современные историки, как российские, так и западные, все же склоняются к цифрам 35-40 тысяч человек. Французы потеряли 49 генералов убитыми и ранеными. Это была катастрофа. Армия Наполеона потеряла цвет своего командного состава и самых опытных солдат.
Так кто же победил в этом противостоянии? Формально, по правилам европейской войны, победил Наполеон. Он захватил ключевые позиции (флеши, редут Раевского), русская армия на следующий день отступила, и поле боя осталось за ним. Он получил право дойти до Москвы. Именно поэтому во Франции это сражение (Bataille de la Moskova) считается победой, и ее название выбито на Триумфальной арке. Но это была победа, от которой сам Наполеон был в ужасе. Он не разгромил русскую армию. Он не взял пленных. Он не захватил знамен. Он встретил нечто, чего не понимал. Его знаменитая оценка говорит сама за себя: «Из всех моих сражений самое ужасное то, которое я дал под Москвой. Французы в нем показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми». Кутузов же в своей реляции императору Александру I, не моргнув глазом, объявил о победе: «Сей день пребудет вечным памятником мужества и отличной храбрости российских воинов... Место баталии нами одержано совершенно, и неприятель ретировался тогда в ту позицию, в которой пришёл нас атаковать». Это была, конечно, хитрость, "политика", как выразился адъютант Кутузова Голицын. Императору нужна была победа — он ее получил. За эту «победу» Кутузов был произведен в генерал-фельдмаршалы.
Стратегический гений или почему Москва — это еще не вся Россия
Настоящая драма разыгралась не на поле боя, а ночью после него. Кутузов, как вспоминал А. Б. Голицын, никогда и не думал давать сражение на следующий день. Он «говорил это из одной политики». Он ждал донесений. И донесения были неутешительными. Армия потеряла половину своего состава (если считать тех, кто был способен драться), резервов не было. У Наполеона, как знала разведка, стояла нетронутая гвардия. Продолжать бой означало бы неминуемо потерять всю армию. И тогда Кутузов принял решение, которое и определило исход войны, — отступать.
Это решение привело к знаменитому совету в Филях, где Кутузов поставил свой гениальный и страшный вопрос: «С потерей Москвы не потеряна еще Россия... Но когда уничтожится армия, погибнут и Москва и Россия. Приказываю отступать». Он пожертвовал древней столицей, сакральным центром страны, ради сохранения армии. Это был ход, который Наполеон, мысливший категориями европейских войн (взял столицу — выиграл войну), просто не мог просчитать. Он вошел в Москву и сел ждать мирной делегации. Но никто не пришел. Вместо этого Москва загорелась, а русская армия, совершив гениальный Тарутинский маневр, расположилась лагерем, отрезая французам пути на юг, в богатые хлебом губернии, и получая подкрепления.
Так в чем же был итог Бородина? В тактическом плане — это была победа Наполеона. В оперативном — ничья. А в стратегическом — это был сокрушительный проигрыш французского императора и триумф Кутузова. Наполеон сделал ставку на генеральное сражение, на то, что одним ударом он сломит волю России. Он этого не добился. Он получил «самое кровопролитное» сражение, которое поглотило его лучшую пехоту и кавалерию, но не принесло ему ничего, кроме дороги на Москву, ставшую ловушкой. Кутузов же, дав этот бой, выполнил политический заказ, ответил на чаяния армии и общества. Он нанес Наполеону рану, от которой тот уже не смог оправиться. «Моральная победа», о которой любят говорить, — это не просто красивая фраза. Это было реальное ощущение. Русская армия впервые дралась с Наполеоном на равных, нанесла ему страшный урон и отошла непобежденной. Как писал Д. Н. Болговский, «мы отступили... не разбитые, но по недостатку способных к бою». Французы же, наоборот, были морально сломлены. Они увидели, что эти «северные варвары» не боятся смерти и не собираются сдаваться. Бородино стало той точкой, после которой «Великая армия» покатилась в пропасть. Она понесла невосполнимые потери на Бородинском поле, а ее остатки замерзли в снегах во время великого отступления.
Понравилось - поставь лайк и напиши комментарий! Это поможет продвижению статьи!
Подписывайся на премиум и читай дополнительные статьи!
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера