Все главы здесь
Глава 38
Коля улыбнулся, откинулся на спинку стула и легким жестом махнул мальчишке, который обслуживал столики. Назвать официантом его было сложно: слишком мал. Лет четырнадцать, не больше.
— Ну-с, Нина, что будешь есть? — спросил Коля.
Нина растерялась, склонила голову:
— Коля… ты… закажи что-то на свой вкус. Ладно?
Он посмотрел на нее, глаза блеснули веселым огоньком:
— Тогда надо что-то такое, чего ты еще не ела.
Нина рассмеялась легко и задорно:
— Василя отличная хозяйка — вроде готовила все национальные блюда.
Коля хитро подмигнул:
— Нет-нет. Кое-что есть, чего ты не ела.
Он повернулся к мальчишке и заказал:
— Принеси нарын, пожалуйста.
Нина переспросила:
— Нарын?
Он кивнул:
— Сейчас попробуешь.
Она почувствовала, как сердце чуть-чуточку вздрогнуло от ожидания.
Нарын подали на широком плоском блюде. Нина внимательно рассматривала тонкие, короткие полоски домашней лапши, аккуратно перемешанные с нежно-розоватыми ниточками мяса и тонко нарезанным луком.
Сверху — легкий слой семян зиры, чуть-чуть черного перца. И отдельно — миска с горячим прозрачным бульоном, янтарного цвета, мерцающим на свету.
Нина провела пальцами по краю тарелки, вдохнула. Запах был… не просто «мясо и лапша». Тонкий аромат вареной говядины переплетался с запахом специй и ароматом насыщенного бульона, к нему примешивался запах дымка. Еще Коля заказал свежий салат: помидоры с луком и красным сладким перцем. Прекрасное дополнение к нарыну.
Нина взяла вилку, подцепила лапшу с мясом, положила в рот и запила бульоном.
Сначала — мягкость лапши, словно шелк, затем тонкое волокно мяса, которое таяло почти без усилия. Потом — тепло бульона, которое обвило язык, согрело горло, и только потом — легкий всплеск зиры, который заставил улыбнуться.
«Это как воспоминание, — подумала она, — как тогда, когда я впервые пробовала… что же было самым первым? Самса? Нет, лепешка! Такой же первый восторг. Это восхитительно снова и снова ощущать те, самые первые удивительные ощущения. Как же здесь много всего, о чем я еще не знаю».
Коля наблюдал: он видел, как Нина закрыла глаза, как ее лицо на миг расслабилось, как она позволила себе быть просто собой — без мыслей, без вопросов, просто ощущать.
Она открыла глаза и сказала шепотом:
— Коль… это… очень вкусно. Необычно. Мы так не готовим. А ведь вроде просто лапша… правда, холодная. Коль, почему холодная?
Он улыбнулся:
— Ну видно потому, что летом очень жарко! Мне радостно, что тебе нравится.
И они сидели, поглощая не просто еду, но вкус этого места, момент — все, что так нравилось, притягивало и даже завораживало.
Когда вышли из чайханы, солнце уже клонилось к закату и базар дышал теплом и цветом. Хоть и тепло, но все же ноябрь. Дни стали совсем короткими, темнело рано. Воздух был пропитан ароматом пряностей и свежего хлеба, а где-то рядом звенела посуда и слышался гомон последних торгов.
Нина вдруг остановилась у прилавка с одеждой — сначала просто посмотреть, но через минуту уже держала в руках пестрый чапан, расшитый золотыми нитями.
— Наденьте, красавица, — сказала продавщица, пожилая женщина с веселой улыбкой.
Нина засмеялась, накинула чапан, и тот сразу изменил весь ее облик — появилось в ней что-то древнее, восточное.
Коля улыбнулся, не отводя взгляда.
Потом Нина примерила тюбетейку — синюю, с тонкой серебряной вышивкой, потом яркий шелковый шарф — легкий, как дыхание.
— Ну как? — спросила она, поворачиваясь к Коле.
— Все тебе идет, делает еще красивее, — ответил он просто.
И вдруг она увидела их — длинные халаты из чистого шелка: тонкие, узорные, струящиеся, будто сотканные из света.
Один — белый с темно-синим рисунком, словно в его узоре отражались горы и небо, вода и ветер.
Нина прикоснулась, провела ладонью по ткани — прохладная, живая.
— Можно примерить? — осторожно спросила она.
Продавщица кивнула.
Она надела халат, и в тот миг словно все вокруг стихло.
Шелк мягко обнял ее плечи, лег по фигуре, чуть шелестя, как крыло. Она повернулась, и Коля вдруг понял — вот она, Нина, вся ее душа: светлая, гордая, свободная.
— Как тебе идет, Нина! — восхитился он, и голос дрогнул.
Она улыбнулась, чуть смущенно, глядя в зеркало.
— Красиво, правда?
— Очень, — тихо сказал он.
А внутри у него поднялась волна — тихая, глухая, как отдаленный плач. Он не мог смотреть на нее иначе: все, что в нем было живого, отзывалось болью и любовью.
Он знал — удерживать нельзя. Не имеет права.
Она — как этот шелк: легкая, свободная, летящая… и не его.
И если ее держать — она порвется, исчезнет.
Он отвернулся, сделал вид, что рассматривает другие вещи.
А Нина в это время смеялась, выбирая еще один халат, — и в этом смехе была жизнь, которой он так боялся лишиться.
Нина несла свертки, прижимая их к груди, будто что-то живое.
— Один — для Ирины, — сказала она с улыбкой. — Представляешь, Коль, как ей пойдет этот фиолетовый? Она же жгучая брюнетка. Пусть хоть немного Востока на себя наденет! Ей очень пойдет. Хотя она, наверное, в Самарканде себе накупила всякого.
Коля рассмеялся, но в его смехе что-то дрогнуло.
— Ей пойдет, — сказал он. — Точно.
— Я летом в Москве буду носить его поверх джинсов и футболки. Представляешь? Идешь по городу, ветерок, а на тебе — шелк, легкий, как облако.
Мысленно же Нина подумала: «Если доживу до лета в здравом уме!»
Она очень старалась говорить весело, быстро, но глаза ее не сияли, как должны были сиять от такой радости.
В голове у Коли каждое ее слово отзывалось гулом: в Москве… в Москве… в Москве.
Он шел рядом, улыбался, кивал, но внутри уже все знало: значит, не собирается возвращаться.
Он смотрел на нее — такую живую, красивую, распахнутую миру — и вдруг понял, что любит не просто эту женщину, а даже сам воздух, которым она дышит.
И от этой любви было больно, как от света, который появляется, когда слишком долго сидишь в темноте.
— А может, и ты купишь себе что-нибудь? — вдруг обернулась она.
— Мне хватит тебя, — ответил он тихо, почти шепотом.
Она не расслышала — или сделала вид, что не слышала.
Только сжала свертки покрепче и пошла дальше.
Воздух вокруг пах пылью, специями и уходящим днем.
Рустам ушел чуть раньше и уже стоял у машины, открывал двери, а солнце клонилось к закату — медленно, как будто тоже не хотело, чтобы этот день кончался.
…Они ехали обратно тем же путем — по слишком шумным улицам Ташкента, где люди спешили домой после рабочего дня, мимо пестрых вывесок, фонарей, которые вот-вот зажгутся, остановок, где толпились люди, ожидая своего автобуса.
Нина сидела на заднем сиденье, что-то рассказывала, смеялась:
— Устроим с Ириной «восточный вечер»: купим дыню, расстелим ковер! Кажется, у меня есть цветной. Включим музыку, непременно андижанскую польку. Будем пить чай. Я попробую испечь самсу. Василя научила.
И снова Нина смеется, а в глазах смертная тоска.
Рустам слушал вполуха, улыбался. Коля тоже улыбался. Если бы он чуть внимательнее взглянул в этот момент на Нину, то понял — что-то не так.
Но он смотрел в окно — за стеклом текли огни, блики фар, и все казалось немного нереальным, будто это не вечер, а сон, который вот-вот кончится.
В Москве… — снова гулко прозвучало где-то в глубине.
И от этого слова все сжалось — грудь, горло, пальцы. Потому он не смотрел на нее.
Нина вдруг заметила, что он замолчал, и наклонилась к нему:
— Ты устал?
Он повернулся, улыбнулся:
— Нет. Просто думаю.
— О чем?
Он пожал плечами:
— О том, как быстро все кончается.
«Да слишком быстро», — подумала она, а вслух сказала:
— За концом всегда бывает начало.
Машина мягко катила по вечернему городу, и в отражении стекла Коля видел ее — тонкое лицо, шелковый шарф на плечах, улыбку, в которой было столько света, что смотреть больно.
Он подумал: пусть уедет. Пусть только живет, смеется. Лишь бы была жива и здорова.
И, отвернувшись, закрыл глаза — не от усталости, а чтобы запомнить все: звук ее голоса, шелест пакета с халатами, запах базара, и то, как вечер ложился на город — золотым, прощальным светом.
Татьяна Алимова