Рязанская губерния. Деревня Губколь.
В марте 1923 года в небольшом селе под Рязанью люди заговорили о двух вещах: о новом начальстве и о том, что Зотовы ищут невесту сыну.
Дом семьи Максима Зотова стоял посереди села у дороги, ведущей к реке Цна. Дом был рубленный, с высоким крыльцом и двумя окнами в передней горнице. Во дворе всё как было положено трудолюбивым хозяевам - амбар, хлев, сарай, курятник и загон для гусей.
У Зотовых была корова по кличке Бурёнка, коза Пеструха, да лошадь. Жили они не то чтобы богато, но достаточно крепко. Даже голод они не так сложно пережили, как многие в селе. Хлеб свой пекли, молоко своё было, капуста квашенная в погребе хранилась, да немного картошки в ямах.
Иван Петрович, отец Максима, умер в мае 1920-го от сыпного тифа, занесённого каким-то проходимце, переночевавшим в амбаре. Мать Максима, Анна Фёдоровна, не сломалась после потери мужа. Собрала совет родственников, поделила животину меж детьми, да закрепила за Максимом право на дом и землю придомовую по старинному обычаю - "старший сын - наследник".
А дочерям предстояло выйти замуж да в дом мужний уйти.
Максим, родившийся в 1902-м, в двадцать один год был человеком зрелым. Не потому что много повидал, нет, он ни разу не выезжал дальше села. Просто он довольно рано повзрослел, как и его сверстники. Умел чинить плуг, ковать подковы, заготавливать сено и дрова впрок, не употреблял лишнего, не разгуливал по селу с гармонью или гитарой, да девушек не портил.
В селе его уважали, многие девчата готовы были за него замуж пойти, только бы позвал, но когда он решился привести новую хозяйку в дом, то пришла им пора удивляться: выбрал он девчонку из соседнего села, что совсем рядом было: "лишний рот" из семьи Котовых.
Жили Котовы бедно, очень даже. Детей много, голодное время тяжко переживали и молились, чтобы быстрее девчата выросли, да по новым семьям разбежались.
И была у них Машенька - тихая и скромная работящая девушка. И вот когда весной 1923 года Анна Федоровна похвасталась, что её сынок Максим решил жениться, к ней подошел новый глава села, Федор Лукьянович, да завел разговор:
- Ты, Анна, слышала, что у Котовых девчонка есть на выданье? - спросил он, сидя за столом и попивая квас из глиняного кувшина.
- Это те Котовы, что в Тархани живут?
- Так и есть.
Анна Федоровна тяжело вздохнула и посмотрела на Лукьяновича.
- Так не рановато ли ей на выданье? Небось, еще и семнадцати нет, молоденькая совсем.
- Помнится, когда я на своей Дарьюшке женился, так она еще моложе была. Не о том я, Анна Федоровна... Ты бы присмотрелась к невесте. Девчонку знаю хорошо, работящая, покладистая, тихая. О такой невестке только мечтать. Да вот приданого у неё нет. Совсем нет.
- Откуда же там приданое, коли каждый рот лишний? - вздохнула женщина. - Только молода больно.
- Так ведь и хорошо! - обрадовался Федор Лукьянович. - Вырастишь её, воспитаешь так, как тебе надо. Давай мы с тамошним старостой сговоримся, да работу какую совместную заведем, так и сведем Максима твоего и Марьюшку.
- Подумать бы мне надобно, Федор Лукьянович, - женщина в сомнении покачала головой.
- Думай, думай. А еще вспомни, что соседка ваша, Ленка, на Максима твоего глаз положила. Мечта, а не невеста, - с сарказмом оскалил он зубы, а Анна Лукьяновна шутливо замахнулась на него полотенцем.
Да уж, разбитную молодую вдову она ни за что в невестки не хотела.
Вышло так, как и планировал Федор Лукьянович. Вместе с начальством из соседнего села затеяли они вырубку молодых деревьев вдоль реки, так как слушок пошел, что мост новый скоро станут строить. И всячески подсобили "сводники", чтобы Мария и Максим как можно чаще наедине бывали. То за водой их на телеге пошлют, то дрова вместе они отвозили к старому дяде Фоме, то внезапно Федор Лукьянович сомневался - закрыл он сельский совет, али нет, и просил молодежь сбегать да посмотреть. Вот так и сблизились молодые. Мария краснела, смущалась. Робок был и Максим. Но как работа закончилась, так и попросил он мать сватов заслать в дом Котовых.
Сговор состоялся через месяц, а там уж и скромная свадьба, наряд для которой Мария сшила себе из старого материнского сарафана, да Анна Федоровна дала ей белый платок, вышитый цветами.
****
На следующее утро Мария встала до зари. Разожгла печь, поставила кашу, накормила птицу. Анна Фёдоровна наблюдала за невесткой тихо и незаметно. А когда она вышла в горницу и поздоровалась с молодой хозяйкой, та тихо произнесла:
- Доброго утра, Анна Фёдоровна.
- Мама. Называй меня мамой, - мягко и нежно произнесла она. - Мне кажется, так будет правильнее, дочка.
- Доброе утро, мама, - произнесла Мария и улыбнулась. Она хоть и меньше суток всего здесь, но уже чувствовала себя счастливой в этом доме. За стенкой еще спал муж, который был ласков с ней и нежен, а рядом с ней сейчас стоит свекровь, которая дочкой называет. Зря сестра говорила, что все свекрови с невесток три шкуры спускают - Анна Федоровна совсем другая.
Вечером, вернувшись с работы, Анна Федоровна с улыбкой наблюдала как молодые сажают яблоньку у дома.
- Вот, мама, - улыбнулся Максим. - Дом подправил в прошлом году, дерево посадил, осталось и сына родить.
- Думаю, вы с Марьюшкой справитесь, - улыбнулась женщина.
****
Уже очень скоро Анна Федоровна поняла, что старый плут Федор Лукьянович проницательным оказался - из Машеньки и правда славная невестка вышла. Единственное, детишек ждали долго - первый сын у молодых родился в 1927 году, которого Иваном назвали.
А в 1928 году на свет появился и второй сын Коленька.
Мария гордилась тем, что смогла мужу родить долгожданных сыновей, а уж как вокруг неё свекровь порхала!
Ей вообще было очень легко с Анной Федоровной, которая во всем помогала молодым, да Марию то дочкой, то Машенькой называла.
Только недолго идиллия и счастливые дни их радовали, пришлось им и горя хлебнуть.
Именно Анна Федоровна и была большой поддержкой и опорой, когда Коленька умер от менингита в двухлетнем возрасте.
Мария плакала, убивалась по сыну, пока Анна Федоровна, не прикрикнула на неё поправляя черный платок на голове.
- Ты чего удумала? В гроб вогнать себя хочешь? А о старшеньком ты подумала? О том сыне, который живой, и мамкиной любви и ласки хочет. Вот что, Машутка - горе никуда не уйдет, рана в сердце жить будет долго, но ради других, кто живы, надо брать себя в руки.
Она не давала невестке углубиться в своё горе. И лаской, а иногда и прикрикиванием не позволяла той уйти в себя.
Маша по наказу свекрови старалась отвлечься, занимала себя заботами о Ванечке, работала по дому и в поле, а когда в 1929 году пришла в их село коллективизация, вместе с мужем и свекровью вступила в колхоз. Тут уж столько работы стало, что некогда было страдать да горю предаваться.
Максим сдал лошадь, двух свиней, плуг и борону. Оставил только корову, козу и птицу для личного подсобного хозяйства, как разрешили инструкции НЭПа.
В колхозе он теперь убирал рожь, возил солому, косил сено.
Мария со свекровью трудились в молочной бригаде. Доили коров, сдавали молоко в приемный пункт и получали трудодни. А вечерами как и у всех - дом, ребенок, стирка, штопка. Всё по кругу. Но в этом круге было своё семейное счастье.
Иногда теплыми месяцами по воскресеньям они шли к реке. Брали с собой хлеб, лук, соль. Ваня играл в воде, Максим ловил рыбу, а Мария приглядывала за ребенком, да отдыхала в единственный выходной день.
Так было год от года.
Жизнь постепенно налаживалась. Зотовы разводили хозяйство, вторую корову завели, работали в колхозе, а в 1936 году спустя несколько лет после того, как не стало Коленьки, в семье вновь радостное событие случилось - Мария забеременела и родила дочь Анну, которую назвала в честь свекрови. А в 1939 году на свет появилась еще одна дочка, названная Анной Федоровной в честь любимой невестки Машенькой.
Жили бы и не тужили Зотовы, детей растили, дом содержали, да вот только хлебнуть им пришлось лиха, когда началась Великая Отечественная война.
***
1941 год.
28 июня Максим встал еще раньше, чем обычно. Ему было очень тяжело, ведь сегодня Максиму и еще нескольким мужчинам предстояло отбыть на сборы.
Всю ночь он лежал рядом с Марией, чувствуя, как она дрожит, но не от холода, а от плача и волнения. Ей было страшно, он знал. Страшно было и Максиму. И только под утро Машенька заснула тревожным и глубоким сном, вскрикивая и плача так, что слёзки вытекали из-под ресниц.
Он оделся молча в чистую рубаху, обмотал ноги новыми портянками, натянул сапоги, починенные накануне, и молча смотрел на призывной лист, что лежал на столе.
- Папа, ты уходишь? - спросил Иван, стоя в дверях в нательной рубахе. Ему было четырнадцать, он всё понимал, но храбрился и старался держаться.
- Скоро уже, сынок.
- Папа, ты обещай, что вернешься. Обещаешь?
- Обещаю, сын. Я обязательно вернусь, - он потерпал Ваню по вихрастой макушке. - Только, покуда меня не будет, то ты за старшего остаешься. Помогай маме и бабушке, да сестренок не обижай сам и другим в обиду не давай.
- Я всё понял, папа. Ты за дом не переживай. Главное - разбей всех фрицев и возвращайся домой.
Тут и Анна Федоровна с Марий проснулись, а там и дочери вышли в горницу.
Пришла пора прощаться, как бы не было тяжело отпускать Максима.
***
На площади собралось всё село.
Несколько мужиков разных возрастов от восемнадцати до сорока пяти лет. У кого-то были то узелки, то фляжки, а Петр Самойлов, учитель музыки, который работал в селе Высокое, гитару с собой прихватил.
Жёны, матери, дети стояли вокруг. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то просто смотрел, как будто пытался запомнить каждую черточку лица своего близкого.
И вот они двинулись в путь, до станции нужно было идти верст пять.
Максим шёл молча, не испытывая страха, он чувствовал лишь гнев на тех, кто напал на его страну, а еще уверенность, что он идет защищать свою Родину, своё село, свою семью и детишек малых.
Когда проходили мимо последнего дома в селе, из него вышла старушка. Местные звали её Васюткой, потому что родители нарекли её Василисой. Как-то так с молодости и прижилось, хотя младшее поколение просто звало её бабой Васей, но за глаза всегда была "Васютка".
Она держала в руках сложенный листок бумаги и, подойдя к Максиму, взяла его руку и вложила тот маленький сверточек в его ладонь.
- Держи, Максим Иванович, пущай бережет тебя эта молитва.
- Чего вы меня, баба Вася, по имени-отчеству кличете? - удивился он.
- Так со всем уважением. Ты ведь уже давно не тот Максимка, что груши у меня в саду воровал... Ты, Максим Иванович, послухай меня - береги эту молитву, как зеницу ока. Спасет она тебя и домой к детишкам вернет. Это Девяностый Псалом, "Живый в помощи Вышняго"...
- Бабушка Вася, так я же коммунист, советский человек. Не нужно... Как попы я молиться не умею.
Она сжала его ладонь и взмолилась, будто не слыша его последних слов:
- Возьми… Ты добрый, честный человек, Господь таких оберегает. Только же ты молитвочку держи при себе.
Он кивнул, глядя в её бесцветные глаза, положил в нагрудный карман сложенный листочек и поблагодарил:
- Спасибо, баба Вася.
- Бог с тобой, сынок, - перекрестила она его.
Она долго стояла на дороге. Даже когда колонна скрылась за поворотом, всё ещё смотрела вдаль и рука её поднималась вверх, крестя тех, кто ушел из села.
- Господи, сохрани их.
Странным было для Максима то, что баба Вася именно ему дала эту бумажку. И лишь спустя время он наверняка знал - эта молитва помогла ему пережить то, что пришлось вынести в последующие годы.