У меня снова начиналась паническая атака.
«Боже, только не сейчас», — подумала я, пытаясь сделать глубокий вдох и выглядеть при этом нормально.
Виллем смотрел на меня внимательно, ожидая ответа на вопрос "от чего ты бежишь". Комната начала медленно плыть перед глазами — что, признаться, на лодке выглядело особенно комично. Руки похолодели до температуры айсберга, потопившего «Титаник», а в висках застучало так громко, что я была уверена: весь город тоже это слышит.
«Инфаркт... Теперь точно у меня инфаркт. Я умру на лодке в Амстердаме у незнакомого голландца с трубкой. Какая идиотская смерть! Даже некролог нормальный не напишут... "Копирайтер из Минска скончалась от инфаркта на плавучем доме художника. Последними словами были: Sorry, I don't speak English"(Извините, я не говорю по-английски)».
Я попыталась встать — то ли чтобы героически дойти до выхода и умереть на свежем воздухе, то ли просто потому что паника требовала любых действий. Ноги подкосились так эффектно, будто я была актрисой в турецком сериале на 247-й серии, которая только что узнала, что её муж — на самом деле её давно потерянный брат, а свекровь подменила результаты ДНК.
— Are you okay? — Виллем мгновенно оказался рядом с ловкостью ниндзя и подхватил меня под локоть.
Я не могла ответить и просто тряслась, как чихуахуа на морозе, пытаясь не упасть. Виллем усадил меня обратно в кресло, исчез на несколько секунд и вернулся со стаканом холодной воды. Он двигался с такой спокойной уверенностью, будто туристы регулярно теряют сознание у него на лодке, и у него уже есть отработанный протокол действий.
— Breathe (дыши), — сказал он спокойно, медленно показывая: вдох-выдох, вдох-выдох.
Я попыталась повторить, но получалось плохо. Лёгкие будто забыли, как это делается. Виллем продолжал дышать рядом со мной, как терпеливый инструктор по йоге, который работает с особо безнадёжным учеником, приползшим на занятие после корпоратива.
Постепенно — через минуту или две, а может и через вечность — сердце начало замедляться, воздух вернулся и комната перестала кружиться.
— Sorry, — выдавила я, глядя в пол.
Виллем покачал головой, налил мне ещё воды и вернулся в своё кресло. Видимо, чтобы меня отвлечь, он начал говорить медленно, с паузами, явно подбирая простые слова специально для меня: человека, чей уровень владения языком застрял где-то между «турист в аэропорту» и «попугай, выучивший три фразы».
Он рассказал о девушке с фотографии, которая стояла на столе. Её звали Софи, они познакомились в 1978 году в маленькой кофейне на углу улицы, которой уже давно нет. Оба были художниками, жили впроголодь, рисовали всё подряд, мечтали о большом искусстве и считали, что счастье — это когда у тебя есть краски, холст и любимый человек рядом.
Через год они купили эту лодку — старую, полуразваленную, которую никто не хотел. Потратили всё, что у них было, и ещё занимали у друзей. Полгода ремонтировали своими руками: красили, латали дыры, устанавливали печку, строили книжные полки.
Они прожили вместе двадцать лет: рисовали, путешествовали, устраивали выставки в крошечных галереях, иногда дарили картины туристам и друзьям. Денег вечно не хватало, зато жизнь была яркой, наполненной и настоящей.
А потом его жена заболела раком.
Виллем замолчал, глядя в окно на серый канал. Я сидела с комком в горле размером с апельсин и пыталась не расплакаться в голос.
К сожалению, понять через переводчик по-настоящему сложные фразы было почти невозможно, но я уловила смысл того, что он сказал дальше.
— Люди бегут от проблем, от сложных вещей, и это нормально. Но иногда они бегут не ОТ чего-то, а К чему-то: например, чтобы найти себя. Кажется, ты тоже бежишь не от, а к... Например, чтобы найти свою лодку.
И тут я всё-таки заплакала — не от "сердечного приступа" и даже не от грусти за Виллема и Софи, а потому что кто-то, совершенно чужой человек, чудаковатый голландский художник с трубкой и войлочными тапочками, сказал мне то, что я не могла сформулировать сама.
Кажется, я действительно уехала искать "свою лодку", а вернее - себя и "свою жизнь". Не ту, которую от меня ожидала мама, не ту, которую хотел муж и даже не ту, которую диктовало общество или социальные сети, а свою.
После разговора с Виллемом мне нужно было побыть одной и всё обдумать. Я вышла погулять по центру Амстердама — шла вдоль каналов и разглядывала дома.
В декабре в городе повсюду продавались Олеболлен. Я узнала о их существовании совершенно случайно, ткнув пальцем в витрину уличного киоска и показав на какие-то круглые пышки, присыпанные сахарной пудрой.
— Oliebollen! — радостно сообщил продавец, насыпал мне порцию в бумажный пакет и протянул с таким видом, будто вручал ключи от королевства.
Я откусила. О. Боже. Мой. Это была любовь с первого укуса.
Представьте себе: тёплый шарик, но не обычный, а такой пышный, воздушный, нежный внутри, с изюмом и цукатами, обжаренный в масле до золотистой корочки и щедро присыпанный сахарной пудрой, которая тает на губах и оставляет сладкий след.
Я съела один. Потом второй. Потом подумала «да ладно, я же в путешествии, калории не считаются» и съела третий. К вечеру я была покрыта сахарной пудрой, как снеговик в декабре, и абсолютно счастлива.
Продолжая прогулку, я заметила странную вещь: у большинства квартир вообще не было занавесок. Люди жили в своих гостиных с огромными панорамными окнами, через которые было видно ВСЁ: мебель, картины на стенах, людей за ужином, детей, играющих на полу, кошек на подоконниках.
Сначала я подумала, что случайно попала в какой-то эксгибиционистский район (в Амстердаме всякое могло быть, я же в курсе про квартал Красных фонарей), но нет — так было везде. Это была какая-то культурная особенность.
Вернувшись на лодку, я поделилась своими наблюдениями с Виллемом за ужином. Он объяснил, что эта традиция идёт ещё с XVII века, когда считалось, что честный человек, который живёт правильно, молится богу и платит налоги, не должен ничего скрывать от соседей и прохожих. Мол, смотрите, пожалуйста, у меня тут всё чисто, порядочно, никаких грехов и тёмных дел.
А ещё это было связано с налогами на окна — чем больше окон, тем больше налог, поэтому если уж ты заплатил за огромное окно, то зачем его занавешивать? Покажи всем, что ты можешь себе это позволить!
К тому же, у них есть и функциональная часть. Оказывается, старые амстердамские дома строились с такими узкими и крутыми лестницами, что затащить туда диван или шкаф было просто физически невозможно, поэтому все дома изначально проектировались с огромными окнами и специальными подъёмными крюками на фасадах. И до сих пор, когда голландцы переезжают или покупают новую мебель, они нанимают специальных людей с верёвками, которые поднимают всё это через окна на второй, третий и вообще, любой этаж. Это совершенно обычное дело, которое никого не удивляет.
Я представила себе эту картину — весь район высовывается из окон без занавесок и наблюдает, как по фасаду дома на верёвках ползёт вверх рояль, и все комментируют, переживают, аплодируют, когда его наконец затаскивают внутрь. Мне стало так тепло на душе от этой абсурдной, милой и очень голландской истории, что я расхохоталась в голос.
Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от мужа: «Через сколько ты вернёшься? Позвони мне, нам надо поговорить».
«Нам надо поговорить» — обычно после этих слов хочется провалиться сквозь землю. Раньше эти слова вызвали бы панику, мгновенное «что я сделала не так», желание всё исправить, объяснить и оправдаться. Но сейчас я подумала о другом: такие разговоры не ведут в мессенджерах, наспех, между разговорами о голландских традициях и крюках.
Для таких разговоров нужна ясная голова, спокойствие и понимание того, что ты вообще хочешь сказать... А у меня пока нет ни одного из этих пунктов.
Продолжение следует...