Лето 1942-го выдалось на редкость жарким и знойным. Воздух над глухим северным селом, отрезанным от всего мира, дрожал от марева, и пыльные дороги, словно высохшие кровеносные сосуды, вились меж болот и хвойных лесов, делая каждый путь испытанием. Война, далёкая и беспощадная, вымела из деревень всех мужчин, оставив на хрупких плечах женщин, стариков и детей неподъёмную ношу труда и выживания. На пять разбросанных по глуши посёлков оставался всего один врач — Людмила Петровна.
Не совсем старая женщина, ей едва перевалило за пятьдесят, сама растила двоих малышей. По вечерам, укачав детей, она подолгу сидела на завалинке, вглядываясь в густеющие сумерки, будто ждала, что из них вот-вот появится почтальон с весточкой от мужа. Но письма приходили редко, и она не смела мечтать о покое или счастье — её удел был работа. С рассвета до глубоких сумерек, пешком преодолевая немыслимые вёрсты, она несла свой крест, день за днём, без права на усталость или отчаяние.
В тот день её ждал дальний вызов. У многодетной Ольги, муж которой пропал без вести под Смоленском, начинались роды. Собирая свой потёртый саквояж, Людмила Петровна с грустью думала о той тесноте и бедности, что ждала семью в старой избе. Но следом за грустью накатывала тёплая, упрямая волна: новая жизнь — это всегда надежда, вызов войне и смерти. От этой мысли на душе стало чуть светлее, и она прибавила шагу.
Дорога заняла несколько часов. Утренняя прохлада быстро сменилась палящим зноем, от которого кружилась голова и слипались глаза. Подойдя к покосившемуся дому, Вера Дмитриевна увидела во дворе пятерых Ольгиных мальчишек — самый старший, десятилетний, с красными от натуги руками, пытался наколоть дрова, младшие, трёхлетние близнецы, возились в пыли. Значит, двенадцатилетняя Света, старшая дочь, была внутри, помогая матери.
Едва врач переступила порог, к ней, заплетаясь и спотыкаясь, подбежала древняя старуха Пелагеия. Когда-то, давным-давно, она была повитухой на всю округу, но теперь её руки предательски тряслись, а глаза плохо видели.
— Ох, Людка, драгоценная моя, — запричитала старица, хватая её за рукав и таща в горницу. — Беда у нас, все плохо… Дитятко-то не так идет, пяточкой, ноженькой выходить хочет! Оленька наша с ночи мучается, из сил выбилась… Помирает уже. Я уж и так и сяк, да что я уже могу с моими-то костлявыми рученьками…
— Пелагея Ивановна, — строго, но беззвучно перебила её женщина, с леденящим ужасом осознавая ситуацию. — Как же так? С ночи мучается, и сразу за мной не послали?
— Да кто ж ночью-то пойдёт? Тьма кромешная! Думала, справлюсь… скольких я на свет божий выводила… а вот не вышло… не вышло…
— Ступайте, — почти резко сказала врач, и в её голосе прозвучала не злоба, а холодное, тошное отчаяние. — Я сама.
Старушка, бормоча что-то под нос, удалилась. В душной, пропахшей потом горнице лежала бледная, как полотно, Ольга. Она металась в полузабытьи, её дыхание было поверхностным и прерывистым. Дочь Света, с личиком, осунувшимся от усталости и страха, пыталась смочить матери губы, но та уже ничего не чувствовала.
Холодная, как лезвие ножа, мысль пронзила врача: «Ножное предлежание. Тут, в чистом поле, без операционной...» Это смертный приговор для обоих. И даже если бы она была здесь с самого начала, чуда бы не случилось. Чудо осталось где-то там, в мирной жизни, которую отняла война. Женщина понимала, что ей придется что-то решать самой. Трудно это было – принимать решения, когда дело касалось жизни и смерти.
— Яна, — мягко, но властно окликнула она девочку. Та вздрогнула и подняла на неё огромные, полные бездонного ужаса глаза. — Иди, милая. У меня к тебе очень важное дело. Никого сюда не пускай, особенно братишек. Скажи им, чтобы баню растопили, воды принесли. Чтобы сюда — ни ногой. Ты поняла меня?
— Поняла, — прошептала девочка и, пошатываясь, вышла, бросив на мать последний испуганный взгляд.
Людмила Петровна плотно прикрыла дверь, подперев её кочергой. Руки её сами, привычным, почти машинальным движением, достали из саквояжа инструмент. Она плеснула на сталь едкого спирта, резкий запах ударил в ноздри, показавшись ей на мгновение запахом самой войны. Обработала руки. Ольга была без сознания, но врач всё равно ввела ей последнюю, драгоценную ампулу обезболивающего.
«Грех беру на душу. Прости меня, Господи, и помилуй её душу… Нет! Жить она должна! Жить!» — Этот беззвучный крик рвался изнутри, но её руки были твёрды, как камень.
Она начала делать свою страшную работу. Горькие, солёные слёзы текли по её лицу, сливаясь с потом, падая на окровавленную простыню. На душе в этот момент было настолько тяжело, что она многое и не помнила потом.
Она слышала свой собственный стон, заглушённый скрежетом пилы, но продолжала работать — аккуратно, методично, вытаскивая на свет Божий бездыханное тельце младенца. Это нужно было сделать и точка. Никаких отговорок быть не могло. Во врачебном деле не могло быть слабых акушерок. Ценой одной не успевшей начаться жизни она покупала жизнь пятерым. Ценой части своей души — спасала их мать, ведь в те времена не делали кесарево. И только сильный духом понимал, что акушерки в таком случае предпринимали.
***
Ольга выжила. Она оправилась после кошмара и позже родила ещё троих — двух девчушек и крепкого мальчишку. Иногда она вспоминала еще скрежет пилы, но потом все благополучно забылось. Врач так и не дождалась мужа — пришла похоронка. Своих двух сыновей она подняла одна, вгрызаясь в работу, чтобы заглушить боль, ставшую её вечной спутницей. Боль в основном была душевной, физической тоже было достаточно, но в виде простой усталости.
Однажды, уже после войны, она пришла на осмотр к молодой беременной женщине. В доме пахло свежим хлебом, чистотой и мирной жизнью, о которой они все когда-то мечтали. Людмила Петровна, уже седая, с вечно усталыми, но добрыми глазами, выслушивала живот, когда за дверью послышался скрип ступеней и молодой, уверенный голос:
— Ну что, ушла уже эта детоубивца?
Сердце пожилой женщины сжалось, будто от знакомого, старого удара плетью. После того тяжелого решения многие ее возненавидели, считая, что она могла бы хотя бы попытаться спасти ребенка. Но что было бы, если бы мать не выдержала родов? Никто об этом попросту не думал. Девушка под стетоскопом густо покраснела, сгорая от стыда, но врач подняла на неё спокойный, глубокий взгляд, в котором была вся её прожитая жизнь.
— Нет ещё, осмотр не закончила, — громко и ровно ответила она в приоткрытую дверь.
За порогом воцарилась мёртвая, давящая тишина. Врач убрала руки.
— Всё у тебя хорошо, родная. Как время подойдёт, поедем в больницу, родишь благополучно. Не переживай так сильно, да и меня не бойся, я дурного не сделаю.
Они молча попрощались. На крыльце её ждал высокий, крепкий мужчина. Его лицо было бледным, а в глазах стоял немой, животный ужас узнавания. Молча, срывая с головы ушанку, он низко, по-русски, поклонился ей в ноги, и плечи его содрогнулись.
...Людмила Петровна не сказала ни слова. Она прошла мимо него, не оборачиваясь, и зашагала по пыльной дороге. Но на этот раз слёзы не пришли. Внутри была лишь выжженная пустота. Внезапно она услышала за спиной тяжёлый бег.
— Остановитесь, ради Бога! Я не прав, простите!
Это был он, тот самый мужчина. Он догнал её, запыхавшийся, с лицом, искажённым мукой.
— Я... я не знал, что это вы. Я был тогда мальчишкой... я слышал шёпот, видел, как мать плакала... но я не понимал! Простите меня! — его голос сорвался. — Она жива только благодаря вам. Все мы живы. Иначе и быть не могло. Я всегда знал, что русские акушерки самые лучшие, Вы в то время совершили настоящий подвиг!
Пожилая уже женщина остановилась и посмотрела на него. Не с упрёком, а с бесконечной усталостью.
— Мне не нужно ваше прощение, — тихо сказала она. — Мне нужно, чтобы вы жили. И помнили. И больше никогда никого не называли палачами. Война — вот палач. А мы... мы просто пытались спасти то, что ещё можно было спасти.
Она повернулась и пошла, оставив его стоять на дороге с поникшей головой.
***
Прошло несколько лет. В больницу, где теперь работала Людмила Петровна, поступил новый хирург — Алексей Петрович, фронтовик, прошедший всю войну и потерявший в блокаду жену и ребёнка. Он был молчалив, строг и так же, как она, бежал от своего горя в работе. Они часто оперировали вместе, и между ними возникло странное понимание, молчаливое уважение двух людей, познавших одну и ту же боль.
Однажды поздним вечером, закончив сложную операцию, они пили чай в пустом кабинете.
— Вы сегодня были великолепны, — не глядя на неё, сказал Алексей. — Ваши руки... они не дрогнули ни разу.
— Они разучились дрожать в сорок втором, — горько усмехнулась Вера.
Он поднял на неё взгляд.
— Я слышал... одну историю. Про врача в северных деревнях. Про трудный выбор.
Вера замолчала, глядя в потемневшее окно.
— И что вы об этом думаете? — Спросила она, почти шёпотом.
— Я думаю, что на войне есть много видов героизма, — так же тихо ответил Алексей. — Один — громкий, с атакой и криком «ура!». А другой — тихий, страшный, когда ты должен взять на себя грех, чтобы другие жили. И этот героизм, может быть, самый тяжёлый.
В его словах не было ни жалости, ни осуждения. Было понимание. И впервые за много лет она почувствовала, что ледяная скорлупа вокруг её сердца дала трещину.
***
А через год они стояли на том самом холме, откуда когда-то она смотрела на заходящее солнце. Он держал её руку.
— Люда, давай попробуем начать всё сначала. Не для того, чтобы забыть прошлое. А для того, чтобы жить дальше. Вместе.
Она молча кивнула, не в силах вымолвить слово от нахлынувших чувств.
А потом случилось то, чего никто не ждал, чудо! То, о чём она уже давно боялась даже мечтать. В свои немолодые годы Людмила Петровна поняла, что ждёт ребёнка. Страх был всепоглощающим. Воспоминания о том дне в избе Ольги преследовали её по ночам. Она, видевшая самое страшное, что может случиться в родах, теперь должна была пройти через это сама.
Роды были тяжёлыми. Когда схватки стали невыносимыми, к ней в палату вошёл супруг. Ему, как мужу и врачу, разрешили побыть в комнате. Он взял её за руку.
— Смотри на меня, — сказал он твёрдо. — Всё будет хорошо. Ты — самая сильная женщина, которую я знаю. Ты подарила жизнь десяткам детей. Теперь твой черёд.
Она сжимала его руку изо всех сил, плача от боли и страха. И в самый трудный момент, когда казалось, что сил больше нет, акушерка вдруг радостно воскликнула:
— Людмила Петровна, всё хорошо! Головка идёт правильно! Всё будет хорошо!
И когда раздался первый крик — пронзительный, живой, полный силы — она разрыдалась. Но это были слёзы не боли и не отчаяния, а очищения. Это были слёзы новой жизни, которая наконец-то победила смерть в её душе. Ведь в тот день, когда она приняла тяжелое решение, ей пришлось взять грех на душу. Но она сделала это ради самой жизни, ради тех деток, которые уже были у роженицы тогда.
Она родила девочку. Назвали её Надеждой.
Их жизнь после войны не стала лёгкой. Шрамы прошлого заживали медленно. Но теперь они заживали. Людмила Петровна, Алексей Петрович, её два взрослеющих сына и маленькая Надя — они стали новой семьёй, оплотом мира и тихого счастья.
Иногда, качая на руках дочку, женщина смотрела в окно на играющих во дворе детей — тех самых, кого она когда-то спасла, и их собственных малышей. И она понимала: её жизнь не прошла даром. Она выстояла. Она спасла. Она родила. Она любила.
И это была её самая главная, самая великая Победа.
Читайте и другие наши рассказы:
Пожалуйста, оставьте несколько слов автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Она будет вне себя от счастья и внимания! Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку внизу ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)