Алина вышла замуж за Михаила и переехала в его небольшую квартиру.
Впрочем, толкаться на тесных метрах им пришлось недолго.
Михаил неожиданно быстро пошёл вверх по карьерной лестнице и через несколько лет уже возглавлял юридический отдел крупного холдинга.
Даже очень крупного — если судить по просторной квартире, куда они вскоре переехали, и Мишкиным солидным костюмам.
Жили они хорошо, в полном согласии, без бурных страстей и надрывных эмоций.
Да и к чему эти страсти? Алина вполне довольствовалась своим тихим, уютным счастьем рядом с мужем.
Мечта о медицинской карьере постепенно отодвинулась на второй план.
Сначала не хватало времени, потом средств, потом стало просто страшновато начинать всё заново.
— Аль, может, не нужно тебе в этот мед? — мягко говорил Михаил. —
Я хорошо зарабатываю, у нас всё есть. Лучше роди ребёнка, а лучше — двух или трёх, как у вас принято.
Подумай сама, с малышом какая к чёрту учёба, тем более в медицине. Там же ад, не учёба.
Разум в этих словах был, хотя Алину и терзало чувство вины — будто предаёт собственную мечту.
Но Миша говорил о детях, о которых она мечтала всю жизнь, гораздо больше, чем о профессии врача.
Годы шли незаметно — между делами, планами и хлопотами.
Однако, к удивлению Алины, привыкшей к семейной плодовитости родного дома, ребёнок долго не появлялся.
И потому новость, когда она всё-таки услышала её, стала для них обоих чистым счастьем.
— Алиночка, родная, как здорово! — не скрывал радости Михаил. —
Скорей бы уже появился малыш. Я встречу вас из роддома с белыми хризантемами и… с воздушным шариком!
— С шариком? — засмеялась Алина.
— Обязательно, — кивнул он. — С детства обожаю шары. Розовый — если девочка, голубой — если мальчик.
Глупость, да? Ну и пусть. Всё равно сделаю. Я всегда об этом мечтал.
***
Беременность шла, как говорят, нормально. Алина тяжело менялась,
становилась более нервной, тревожной, вдруг начала панически бояться за малыша и себя,
хотя врачи лишь улыбались: всё в порядке.
Её частенько навещала Зинаида Григорьевна.
— Ерунда, — раздражённо махала рукой бабушка. —
Сидишь без дела, вот и болеешь. Приехала бы домой — побегала бы между грядок,
морковкой похрустела, яблоком закусила — и хворь как рукой сняло бы.
***
К назначенному сроку Алина совсем вышла из равновесия.
Менялась не только она — Михаил тоже стал другим.
Отчего-то замкнулся, редко бывал дома, ссылаясь на работу, дела, ответственность.
— Ну а чего ты хочешь? — спокойно спросила бабушка, когда Алина пожаловалась на мужа. —
Разговорчивым он никогда не был, а сейчас тем более.
О чём ему с тобой говорить-то — об уровне сахара в крови,
о твоих отёках или о том, какие памперсы лучше?
Вырастили мы, видишь ли, как-то без памперсов!
Нет, очень ему, конечно, интересно, — буркнула она с иронией. — А ты сама о чём кроме этого говоришь? Даже со мной-то!
— А, значит, я во всём виновата? — вспыхнула Алина, проигнорировав шутливый тон.
— Оба виноваты, — отрезала Зинаида. — Только ты — женщина. Будь умнее, мягче, терпеливее, я не знаю…
— А у тебя, — продолжала она, не дав Алине слова вставить, — не то что терпения, совести нет! С работы ушла, сидишь дома. А кто, по-твоему, деньги зарабатывает на все твои пелёнки, кроватки и, прости Господи, витамины с гистаминами? Придумала тоже всякую чепуху пить. Дурь у тебя от безделья!
— И потом, — говорила Зинаида Григорьевна, — что Михаилу теперь дома-то делать?
Не поесть нормально, не отдохнуть. Готовить перестала, к себе прикасаться не даёшь, словно ты у меня хрустальная ваза, прости господи. Да и желания, если честно, особого нет. Ты посмотри на себя — волосы грязные, пижама мятая, пятно вон на груди. Полдень на дворе, а ты всё ещё не одета. В доме бардак, на кухню зайти противно.
— Кстати, объясни мне вот что, — бабушка вскинула брови. —
Ну ладно, тебе кажется, что тебе ничего нельзя, но мужа-то зачем голодом моришь?
Ты посмотри, кто у вас измождённый-то — Михаил, а не ты.
Зинаида сердито нахмурилась.
— Знаешь, внученька, если бы не твоё «интересное положение», врезала бы я тебе по одному месту для памяти.
Прямо не узнаю, как подменили мою Алинку.
Для Алины, знавшей, что бабушка никогда в жизни не поднимала руку ни на неё, ни на братьев,
эти слова прозвучали особенно обидно.
— Знаешь… вообще-то я беременна. Мне рожать скоро, — с надрывом сказала Алина. —
А ты во всём меня обвиняешь.
— А я тебе вот что скажу, — спокойно ответила Зинаида. — Беременность — это не подвиг и не болезнь, а радость. Для вас обоих.
Вот и подумай, как вернуть эту радость обратно.
Алина только сильнее обиделась:
«Ну что это она в самом деле? Мне и без того тяжело!
Мальчик крупный, врачи твердят — побольше отдыхай, береги себя,
а теперь ещё и в больницу собираются положить.
Все вокруг меня жалеют: врачи, посторонние люди, — все, кроме своих.
Бабушка, муж, даже мама считают, что я просто истеричка, зацикленная на себе!»
После её визита Алина долго не могла успокоиться.
Особенно задели слова про вид.
Проводив бабушку, она подошла к зеркалу:
волосы, ладно, можно помыть завтра;
пижаму переодену, уговорила себя.
А вот что делать с отёками, которые, по словам бабули, «от изнеженности да лежания», — непонятно.
Первый неприятный разговор с Михаилом случился вскоре после этого.
Он сидел на диване, уставившись в телевизор,
где молодая женщина в обтягивающем красном платье завораживающе обещала всей стране хорошую погоду.
— Что, засмотрелся? — неожиданно спросила Алина.
— На что? — удивился он.
— На южные Курилы, — усмехнулась она. — И на юг Урала у неё тоже отличный, да?
— Алина, ты о чём? — нахмурился Михаил.
— О том, что ты смотришь куда угодно, только не на меня!
Даже в прогноз погоды пялишься, будто это самое интересное в жизни!
— Аля, перестань, — устало выдохнул он. — У тебя просто опять плохое настроение. Не срывайся на мне.
Михаил выключил телевизор и вышел из комнаты.
***
— Я плохо выгляжу, да? — как-то спереди, почти в лоб, спросила она.
Михаил опешил, потом замялся.
— Ну… — начал он и тут же осёкся.
— Всё с тобой хорошо, Аль. Прости, я дурак.
— Конечно, — слабо усмехнулась она. — Немного изменилась, понятно.
Но ведь трудно, правда? Малыш не даёт спать, ничего, кроме каши, есть не могу.
Михаил натянуто улыбнулся.
— Всё хорошо, правда.
— Понятно, — тихо сказала Алина, кивнув. — Значит, всё действительно плохо.
Вот почему ты стал так часто задерживаться на работе? Хоть один вечер бы дома посидел!
— Слушай, — она резко вскинула голову. — А ты вообще на работе?
— Аля, ну что ты такое говоришь? — растерянно проговорил Михаил и вдруг залился краской.
Уши его, как назло, тут же вспыхнули, окрасившись в предательский рубиновый цвет.
— Значит, надоела тебе, да? Уродливая, неподвижная, деревенская жена, — захлёбывалась словами Алина. —
Захотелось развлечений, пока дома ничего интересного?
Так вот — это, — она показала на живот, — твой ребёнок! Это из-за него я «так расцвела»!
— Аля, перестань, — взмолился он. — Ты несёшь чушь.
— Конечно! Я уродина, плохая хозяйка и истеричка, не так ли?!
Михаил только досадливо поморщился, не выдержал и, как обычно, просто вышел из комнаты.
Он теперь делал это почти каждый раз после их «семейных разговоров».
Обстановка в доме становилась всё напряжённее.
Алина всё чаще цеплялась к Михаилу — по мелочам, без повода, просто из обиды и бессилия.
Он же всеми силами избегал этих стычек, приходил домой всё позднее,
а пару раз и вовсе остался ночевать, по его словам, в офисе.
Когда врач предложил ей лечь в стационар, Алина даже почувствовала облегчение.
— Ну что ж, Алина Алексеевна, — спокойно сказал тот, — в целом всё неплохо,
но давайте-ка мы вас всё-таки положим на недельку в больницу.
Отдохнёте, понаблюдаемся. Потом, если всё будет хорошо, выпишем — и через несколько дней можно будет рожать.
— Ну вот, отдохнёшь от моего нытья, — устало бросила она Михаилу вечером. — Расслабишься немного… в нормальной обстановке. Может, даже не один. А то всё «работа, офис»…
— Аля, — Михаил поморщился, потирая переносицу. — Это уже просто невыносимо.
Что ты хочешь от меня?
— Ничего! — крикнула Алина неожиданно громко. —
Ничего я от тебя не хочу! Оставь меня в покое. Навсегда!
— Ну как скажешь, — произнёс он сухо, сквозь зубы.
***
И вот теперь она лежала на больничной кровати, смотрела в стену,
вглядываясь в однообразные разводы краски,
и не видела ничего, что внушало бы надежду.
Ни в стене, ни в себе, ни в будущем.
***
— Ой, здрасьте! — раздался вдруг женский голос, словно выдернувший Алину из вязких мыслей.
В палату, сопровождаемая санитаркой, входила невысокая полноватая,
но при этом удивительно стройная женщина с аккуратным круглым животиком.
Таких, как она, называют «аппетитными»:
беременность шла ей к лицу — делала красивее, ярче, живее.
Алина, наоборот, за прошедшие месяцы заметно поблекла.
Она знала это и воспринимала почти беззлобно, но всё равно стало обидно.
Смотрела на бодрую, дышащую энергией женщину и лишь тяжело вздохнула.
Новенькая по-хозяйски оглядела палату и уверенно направилась к кровати, стоящей рядом с Алиной.
— Вот, есть же нормальные палаты, — щебетала она,
— а меня, понимаешь, засунули к каким-то бабулькам! Нет уж, я здесь останусь.
Вот на этом месте, — заявила она, указав на соседнюю койку,
в то время как санитарка безуспешно пыталась направить её в другую сторону.
— Мне здесь удобнее, — решительно добавила новенькая.
Санитарка тяжело вздохнула, подняла глаза к потолку, махнула рукой и вышла, явно решив, что спорить бессмысленно.
— Ну вот и всё, — довольно сказала новенькая, расправляя простыню. — О, а вы тут одна, что ли? Прямо вип-палата!
продолжение