Алина в который раз за сегодняшний день обвела глазами потолок, тщательно разглядывая каждую трещинку в штукатурке, каждое пятнышко и большой шлёпок извести в углу, похожий по очертаниям на летучую мышь.
Потом столь же внимательно изучила едва заметный орнамент на выцветших занавесках, сломанную ручку оконной створки — ту самую, про которую все знали, что трогать её нельзя, но всё равно хватались за неё по нескольку раз в день.
Затем настала очередь розеток, стула, небольшой раковины и трёх соседних кроватей, стоящих в больничной палате, кроме её собственной. Посмотрела на дверь, покрытую таким количеством слоёв краски, что можно было ради забавы попробовать по её ободранному краю посчитать, сколько ремонтов она пережила.
Всё это ужасно надоело, но делать больше было нечего. От телефонного экрана ныли глаза и голова. Всё, что Алина смогла разгадать в сборнике кроссвордов без подглядывания в ответы, она уже записала — и даже обвела результаты ручкой по нескольку раз.
Попытки читать книгу заканчивались мгновенно нахлынувшей сонной одурью, после которой снова начинала болеть голова.
Кроме того, вчера, задремав, Алина довольно ощутимо стукнула себя по лицу книгой, упавшей прямо на неё, — и после этого на время обиделась на печатное слово.
Есть ей не хотелось — не потому, что пропал аппетит: с этим у Алины Дроздовой, в девичестве Самохиной, всегда было всё в порядке, и в девичестве, и в статусе замужней дамы. Просто здесь, в больнице, сладкое и мучное поглощалось незаметно и в огромных количествах.
Это грозило тем, что выйти отсюда ей будет не в чем — собственная одежда попросту не налезет.
Осознав это, Алина наложила на себя строгий запрет на конфеты, печенье, пряники и булочки.
От фруктов начиналось ненужное брожение, молочную продукцию она с детства терпеть не могла.
Поэтому из «пищевых развлечений» оставалась лишь чистая питьевая вода и надежда, что вечером подадут кашу, хоть отдалённо похожую на еду, а не на размоченные в воде картонные коробки.
Полежав на правом боку, Алина осторожно, привычным движением придерживая большой живот, давно живущий своей отдельной жизнью, перевернулась налево и со вздохом уставилась в стену.
Алина совершенно не умела лежать в больницах.
Более того, она, по правде говоря, и лежать-то никогда особенно не умела.
Нет, разумеется, она была совершенно нормальным человеком, которому для отдыха и сна необходимо было принять горизонтальное положение.
Да и последние пару месяцев она провела в непривычном для себя состоянии вынужденной неподвижности.
Но раньше — раньше она всегда буквально вскакивала, едва проснувшись и открыв глаза.
Привычки просто поваляться утром, особенно в выходной, у неё не было никогда.
Детство, юность и часть взрослой жизни Алина провела в обстановке, которую близкие семьи, посмеиваясь, называли «лагерем не слишком строгого режима».
Конечно, это была шутка, и всё же понятие режима в их доме не было пустым звуком.
Алина родилась и выросла в деревне, где главой семьи на протяжении многих лет была бабушка — Зинаида Григорьевна.
Она решительно оттеснила на вторые роли свою единственную дочь Ирину и зятя Алексея.
Правда, в самом начале семейной жизни молодые попробовали установить в доме свои правила, но им быстро и доходчиво разъяснили, кто здесь главный.
Им предложили собра́ть вещи и завести свои порядки где угодно, только не под крышей большого родового гнезда, построенного ещё Зининым дедом.
Молодожёны крепко подумали, посовещались, взвесили все «за» и «против» — и гордо… остались.
Тем более что выдвинутые условия совместного проживания были вполне терпимыми.
Ирина уже радостно, но с лёгким страхом прислушивалась к необычным движениям внутри себя, а Алексей проводил дни, сидя на крыше дома с инструментами, доводя ремонт до ума.
Зинаида Григорьевна была личностью примечательной — известной не только во всём посёлке, густонаселённом и шумном, но и на весь район, по площади сопоставимый с небольшим европейским государством.
При этом «примечательность» её имела множество граней.
Во-первых, она была очень красива — особенно в молодости.
Высокая, статная, голубоглазая, с румянцем на всю щёку и, как в насмешку над скептиками, не верившими в силу славянских генов, — с толстенной русой косой.
Молодая Зина Громова в своё время разбила не одно мужское сердце, особенно после возвращения в родной посёлок по окончании педагогического института.
А потом, равнодушно собрав все эти разбитые сердца в воз и маленькую тележку, вдруг вышла замуж за невесть откуда появившегося агронома.
Нет, откуда он появился, было, конечно, понятно — из города, по распределению, как молодой специалист. Но вместо того чтобы полностью посвятить себя подъёму урожайности зерновых, подготовке полей к посеву и борьбе с вредителями, он почему‑то занялся… обхаживанием Зинаиды.
Она же, вместо того чтобы отбрить настырного ухажёра, как делала раньше, вдруг начала смущаться, краснеть — а после и вовсе вышла за него замуж.
— Вот что значит пожила в городе, пока училась, — бурчали за спиной. — Испортилась совсем!
Вместо нормальных людей городского хлыща ей подавай!
— Ну ничего, она ему покажет. Этот пижон городской долго не выдержит!
Сбежит от Зинки, как пить дать, — хихикали несостоявшиеся свекрови.
Во‑вторых, характер у женщины был ничуть не менее яркий, чем внешность.
Односельчане именно про него и говорили, когда сочувственно качали головами в адрес «бедного городского мужа».
Зинаида была решительной, быстрой на слово и на поступки, отчаянно смелой и не по‑женски самостоятельной.
— Эх, зря Зинка в учителя пошла, — посмеивались знакомые. — Ей бы туда, где на начальство обучают — до правительства бы добралась.
— Это ж не женщина, а главнокомандующий в юбке! — вторили соседки, поглаживая на зависть аккуратные причёски.
В‑третьих, получив высшее образование, Зинаида Григорьевна потом много лет вталкивала это самое образование в неподатливые головы нескольких поколений районных ребятишек.
Имея диплом учителя русского языка и литературы, она за тридцать лет педагогического стажа освоила программы почти по всем предметам —
и в условиях вечной нехватки кадров в районной школе умудрялась преподавать всё: от филологии до труда, причём у мальчишек.
— На наш район власть министерства образования не распространяется, — любили повторять местные. — У нас свой министр. Как Зинаида Григорьевна скажет — так и будет.
И действительно, Зинаида, взвалившая на себя помимо учебных часов ещё и обязанности завуча, а потом и директора школы, год за годом выпускала в жизнь всё новые поколения учеников, давно перестав их считать.
Несмотря на скепсис односельчан, семейная жизнь молодой учительницы с её городским избранником текла удивительно спокойно.
Егор был человеком рассудительным, уравновешенным, почти хладнокровным — словно созданным, чтобы сдерживать темперамент своей импульсивной, яркой жены.
На самом деле они просто любили друг друга.
Через год после свадьбы, как и следовало ожидать, тишину Большого дома нарушил требовательный плач новорождённой Ирины.
— Ну всё, — ехидно говорили наблюдатели, — сейчас начнёт штамповать детей по штуке в год. У Зины всё через край!
Но ошиблись.
А может, сглазили её простое женское счастье.
Когда Ирине исполнилось три года, Егор ушёл на охоту и не вернулся.
Нашли его только весной, когда сошёл снег: тело оказалось в глубоком овраге, рядом с торчащим из земли обломком дерева.
Говорили, поскользнулся, спугнув зверя, и не смог выбраться.
И вместе с Егором туда, в ту проклятую низину, упало и всё Зинаидино женское счастье — и, похоже, тоже не выбралось.
Она, как и в юности, привычно разогнала появившихся кавалеров и осталась одна — с маленькой дочерью на руках.
Ирина выросла полной копией матери внешне, но характером больше пошла в отца — говорили все, кто помнил тихого, добродушного агронома.
До боевитости и решительности матери она, конечно, не дотягивала,
да и пожизненное звание «дочка завуча» накладывало свои обязательства.
Ни с учёбой, ни с личной судьбой Ирина усложнять себе жизнь не стала: закончила местный техникум,
а вскоре там же нашла и спутника жизни — разумеется, из числа бывших учеников Зинаиды Григорьевны.
— Ну, честное слово, Ирка, ты бы хоть со мной посоветовалась, — смеялась Зинаида, узнав, кто стал её зятем. — Нашла, кого в зятья привести! Лёшку Самохина! Да ты что, это ж первый хулиган в школе, пройдоха и паразит!
Я чуть заикой не стала, когда он засунул мне в сумку живого воробья, — вспоминала потом Зинаида, смеясь.
Непутёвого Самохина она, конечно, простила. И большой старый дом снова ожил — заговорил разными голосами, засветился вечерними окнами.
Вскоре родилась Алина, а через неполные три года после неё в семье появились двое мальчишек — Семён и Антон, с разницей в один год.
Компания подобралась шумная, шебутная и невероятно весёлая.
В обычное время всё шло более‑менее спокойно — школа, уроки, секции.
А вот в каникулы справиться с внучкой могла только бабушка.
Ирина и Алексей, уловив тревожные предвестники хаоса, трусливо сбегали на работу с самого утра, а Зинаида Григорьевна принималась за трудовое воспитание младшего поколения.
С раннего утра по дому разносился её знаменитый, хорошо поставленный учительский голос — тот самый, от которого дрожали стёкла и притихали даже здоровенные старшеклассники.
— Доброе утро, разлюбезные мои внуки! — звенел в воздухе хозяйственный тон бабушки, а младшие Самохины, зажмурившись, делали вид, что крепко спят.
— Ладно‑ладно, не нарочно же, я вижу — все давно проснулись и просто рвутся поработать на благо семьи!
Встаём, нечего бока отлёживать!
Как зимой огурцы хрустеть и варенье трескать — так вас не дозовёшься,
а как грядки полоть да ягоду собирать — сразу все при делах!
Не ртами, мальчики, не ртами, — это не считается.
— Так, быстренько умываться, завтракать и марш на огород — по холодку, пока солнце невысоко и не жарит во всю силу!
После вчерашнего дождика сорняки повылезли будь здоров, глянуть любо-дорого!
Она прищуривалась, оглядывала слегка загрустивших «трудящихся» и продолжала свой утренний монолог:
— Сёмушка, ангел мой, на ножку не припадай, нечего хромого изображать. Я отлично помню, как ты вчера на этой самой ножке по лестнице на спор скакал! Да‑да, видела!
А у тебя что за грусть на лице, Антошенька? Животик, говоришь, болит? Ай‑ай‑ай…
С чего бы это, интересно? Уж не с девяти ли конфет, которые ты вчера «употребил»?
А, восемь? Ну ладно, только бумажки из‑под подушки не забудь убрать.
И поделись в следующий раз с братом и сестрой. Поделился? С папой тоже? Молодец.
А что ещё? Мушку проглотил? Пустяки. У нас мушки целебные.
Ничего‑ничего, сейчас горчичничек приложим — и всё как рукой снимет!
Уже не болит? Совсем? Вот и прекрасно. Иди‑иди, зубы чистить!
— Алинушка-солнышко, — поворачивалась она к старшей, — тебе полный контроль: следи, чтобы братцы не лодырничали.
Две с половиной грядки за вами — и свободны до вечернего полива.
И смотри, Алина, чтобы эти шалопаи не наелись грязной морковки, как в прошлый раз!
Так, шутливо, но настойчиво бабушка поднимала их с постели,
кормя пышными оладьями с мёдом, ярко‑жёлтым сочным омлетом или ещё чем‑нибудь невыразимо утренним и вкусным,
а потом рассылала по заданиям.
Откровенно говоря, Алина и сама не любила валяться в постели — слишком много интересного происходило вокруг.
Кто придумал, что деревенская жизнь скучна и однообразна?
Алине так никогда не казалось.
У неё были друзья, закадычная подружка Светка, неугомонные братцы, собаки и кошки с выводками щенков и котят,
соседский мальчишка, старый дом с чердаком, где хранилась целая коллекция древних, загадочных вещей.
Был мамин велосипед, давно уже ставший Алине впору.
Была могучая берёза с тремя сросшимися стволами, в развилке которых удобно было сидеть.
Были речка, луг, сосновый бор и ещё тысячи мелочей, на которые не хватало часов в сутках.
Ну и, конечно, бабушка со своими заданиями.
Нет, она, Алина, как старшая, всё понимает: если хочешь сладкой, душистой клубники — будь добра, прополи грядки пару раз, убери усы, полей после жаркого дня, пособирай с листьев противных слизняков, которые стараются успеть к урожаю раньше людей.
Зато потом можешь с чистой совестью лакомиться сама.
Правда, и тут приходилось поторапливаться — младшие братцы на созревшую ягоду кидались быстрее любых слизняков, и отогнать их было практически невозможно.
Да и прочие удовольствия — сладкая редиска, хрустящие пупырчатые огурцы, тёплые, пахнущие солнцем помидоры, душистая малина — всё это требовало заботы и участия.
продолжение