Марина сидела за столом и смотрела на договор купли-продажи. Семь лет назад подписывала. Квартира в новостройке, трёшка, светлая, с видом на парк. Родительские деньги. Точнее, деньги от продажи родительского дома.
Дом стоял в пригороде Казани, старый, с яблоневым садом. Мама там розы выращивала, а папа в гараже что-то вечно чинил. Машину ту самую чинил, на которой они потом и разбились. На трассе М7. Фура не вписалась в поворот.
Марина тогда полгода ходила как во сне. Дом продала быстро, не торгуясь. Взяла деньги, добавила свои накопления и купила эту квартиру. Чтобы было куда приходить. Чтобы не возвращаться в съёмное жильё, где даже гвоздь вбить нельзя.
А через год познакомилась со Стасом. На каком-то корпоративе. Он работал айтишником, она дизайнером. Разговорились про интерфейсы, потом про кино, потом уже и не помнила про что. Через полтора года поженились.
– Маринушка, ты как там? – голос Клары Семёновны в трубке звучал тревожно. – Я тут хотела спросить. У Ларисы беда приключилась.
Марина поставила кружку с кофе на стол и приготовилась слушать. Клара Семёновна всегда так начинала, когда собиралась о чём-то просить.
– Что случилось? – спросила она нейтрально.
– Да вот, развелась она. С этим, как его, Вадимом. Ну, я всегда говорила, что он не пара ей, но разве молодые слушают? Теперь вот выгоняет их. Её и Мишеньку. Говорит, квартира его, съезжайте. А куда им съезжать? У меня двушка, там и так тесно, я с Валькой живу, сестрой Ларисиной. Вот я и подумала, может, у вас у них пожить можно? Временно, конечно, пока Лариска не устроится.
Марина молчала. Она знала, к чему это ведёт. Знала, что нужно сказать нет. Но в голове стоял Мишка, четырёхлетний племянник, которого она видела раза три за всю жизнь. Ребёнок ни в чём не виноват.
– На сколько времени? – спросила она осторожно.
– Да на месяц-два максимум. Она же работает, сейчас денег накопит, снимет что-нибудь. Ты понимаешь, Маринушка, она же моя дочь. Мне больно видеть её в такой ситуации.
Марина закрыла глаза. В квартире было тихо. Стас на работе. Она сидела одна и понимала, что сейчас примет решение, которое потом будет жалеть.
– Хорошо, – сказала она. – Но только на месяц. И чтобы Лариса понимала, что это временно.
– Ой, спасибо тебе, золотая моя! Я знала, что ты не откажешь. Стасик мне говорил, какая ты душевная!
Марина положила трубку и подумала, что Стасику надо бы было сначала с ней посоветоваться, а не с мамой обсуждать её душевность.
Лариса въехала через три дня. С двумя огромными сумками, коляской, пакетами с игрушками и Мишкой на руках. Мишка орал, потому что устал, а Лариса выглядела измученной и несчастной.
– Проходи, располагайся, – сказала Марина, помогая затащить вещи в комнату. – Вот здесь будете жить. Комната большая, места хватит.
– Спасибо, Маринка, – Лариса вытерла глаза. – Я быстро, честно. Месяц-два, и съеду. Просто сейчас совсем туго, понимаешь? Вадим этот козёл все деньги забрал себе, а мне даже на первый-последний не оставил.
Марина кивнула. Она понимала. Вернее, пыталась понять. Лариса устроилась, Мишка перестал орать и начал исследовать квартиру. Стас пришёл вечером и обнял сестру.
– Не переживай, всё наладится, – сказал он. – Главное, что ты с Мишкой в безопасности.
Марина смотрела на них и думала, что правильно сделала. Семья должна помогать друг другу. Родители бы одобрили.
Первая неделя прошла спокойно. Лариса старалась не мешать, Мишка играл тихо, вечерами они все вместе ужинали. Марина даже начала привыкать.
А потом началось.
– Маринка, слушай, а можно мне прописаться? – Лариса спросила это как-то между делом, когда они вместе готовили ужин. – Понимаешь, Мишку в садик надо устроить, а без прописки не берут. Вообще никуда. Даже в поликлинику толком не попадёшь.
Марина резала помидоры и замерла с ножом в руке.
– Прописаться? – переспросила она.
– Ну да. Временно, конечно. На полгода, например. Потом я съеду, и выпишусь. Это чисто формальность, понимаешь?
Марина не понимала. Она понимала, что прописка это не формальность. Что это уже другой уровень. Но как объяснить это Ларисе, которая смотрела на неё с надеждой? И как отказать Мишке, который действительно должен ходить в садик?
– Я подумаю, – сказала она неуверенно.
Вечером она попыталась поговорить со Стасом. Они сидели на кухне, он что-то делал в ноутбуке, она пила кефир.
– Стас, Лариса просит прописать её с Мишкой, – начала она осторожно.
– Ну и пропиши, – ответил он, не отрываясь от экрана. – Ей же ребёнка устроить надо.
– Но это же не просто так. Прописка это серьёзно.
– Марина, это моя сестра. У неё проблемы. Мы не можем отказать.
Он посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то твёрдое. Что-то, что говорило: я принял решение, и обсуждать тут нечего.
Марина кивнула. Она всегда соглашалась. Потому что не любила конфликтов. Потому что хотела, чтобы все были довольны.
Прописка заняла две недели. Лариса ликовала. Мишку устроили в садик через дорогу, и теперь по утрам Лариса водила его туда, а вечером забирала. Марина смотрела на них из окна и думала, что вроде всё правильно. Ребёнок устроен, Лариса работает, скоро съедет.
Но Лариса не съезжала.
Прошёл месяц. Прошло два. Прошло три. Лариса всё также жила в их квартире, всё также занимала комнату, и начала вести себя как хозяйка. Переставляла мебель в гостиной. Приглашала подруг на чай. Покупала продукты без спроса и складывала их в холодильник.
– Лариса, ты же говорила, что на месяц, – попыталась напомнить Марина однажды.
– Маринка, ну ты же видишь, я ещё не накопила. Сейчас же всё дорого. Пойми, мне с Мишкой снимать нереально. А тут у вас места полно. Ты же бездетная, тебе одной три комнаты зачем?
Бездетная. Это слово Марина потом вспоминала часто. Оно застряло в горле, как кость.
Клара Семёновна приехала в субботу. Без приглашения, просто позвонила в дверь, вошла с пакетами и начала раскладывать на кухне яблоки и банки с вареньем.
– Вот, привезла вам гостинцев, – сказала она довольно. – Ну что, как вы тут устроились? Лариска адаптировалась?
Марина стояла у плиты и молчала. Клара Семёновна осмотрелась, прошлась по комнатам, заглянула к Ларисе.
– Тесновато тут, конечно, – сказала она задумчиво. – Лариске с Мишенькой бы побольше места. А то в одной комнате и спать, и играть. Маринушка, а может, вы с Стасиком в ту комнату переедете, а Ларисе эту отдадите? Она же больше, там и Мишеньке удобнее будет.
Марина почувствовала, как внутри что-то холодеет.
– Клара Семёновна, это моя квартира, – сказала она тихо. – Я и так пустила Ларису пожить. Временно. Она же обещала съехать.
– Да что ты говоришь такое! – всплеснула руками Клара Семёновна. – Какая твоя? Стасик твой муж, значит, и квартира общая. Семья же. Или ты считаешь, что Лариска чужая?
– Квартира куплена до брака. На деньги от продажи родительского дома. Она моя личная собственность.
Клара Семёновна поджала губы.
– Ну надо же, как ты юридически подкована, – сказала она холодно. – А я-то думала, ты семейный человек. Но вижу, ошиблась. Дом родителей продала, и теперь прикрываешься их памятью.
Марина побледнела. Она хотела что-то ответить, но Клара Семёновна уже выходила из кухни, хлопнув дверью.
Стас пришёл поздно. Марина сидела в спальне, смотрела в телефон и ничего не видела. Он разделся, лёг на кровать, помолчал.
– Мама звонила, – сказал он наконец. – Сказала, что ты её обидела.
– Я её обидела? – Марина повернулась к нему. – Она пришла и начала указывать, как мне жить в моей квартире.
– Это не только твоя квартира. Мы же семья.
– Это моя квартира, Стас. Куплена до брака.
– Марина, при чём тут юридические тонкости? Это моя сестра. У неё ребёнок. Ей действительно нужна помощь. Неужели тебе жалко?
Марина смотрела на мужа и не узнавала его. Этот человек, с которым она прожила пять лет, вдруг стал чужим. Он смотрел на неё с укором, как будто она виновата. Как будто она должна отдать всё, что у неё есть, потому что так надо. Потому что так правильно.
– Я не выгоняю Ларису, – сказала она устало. – Но она должна съехать. Как обещала. Это моя квартира, и я имею право решать, кто здесь живёт.
– Значит, решила, – Стас повернулся к стене. – Понятно.
Они не разговаривали до утра.
Повестка в суд пришла через месяц.
Марина открыла конверт и не поверила глазам. Исковое заявление. Лариса Михайловна требует признать её членом семьи собственника жилого помещения и выделить ей комнату в натуре. Основание: прописка, наличие несовершеннолетнего ребёнка, родственные связи с супругом собственника.
Марина перечитала три раза. Потом позвонила Стасу.
– Ты знал? – спросила она, когда он поднял трубку.
– О чём?
– Что Лариса подаёт на меня в суд.
Пауза. Долгая пауза.
– Знал, – сказал он наконец. – Но я не советовал ей это делать. Она сама решила.
– А ты что? Просто смотришь?
– Марина, я не могу быть на чьей-то стороне. Это моя сестра и моя жена. Я в тупике.
Она положила трубку. Руки тряслись. Внутри всё кипело. Злость, обида, страх. Всё вместе, одновременно.
Вечером она пошла к юристу.
Суд назначили на вторник. Марина пришла с адвокатом, Лариса с Кларой Семёновной. Стас сидел в стороне, ни с кем не разговаривал. Смотрел в пол.
– Прошу выделить мне комнату в квартире, принадлежащей Марине Сергеевне, – говорила Лариса, вытирая глаза платком. – У меня ребёнок, нам негде жить. А она одна в трёхкомнатной квартире. Ей столько метров не нужно. Она же бездетная.
Марина сидела и слушала. Адвокат рядом что-то записывал. Судья смотрела в документы.
– Квартира куплена ответчиком до брака на средства от продажи наследственного имущества, – сказал адвокат. – Является личной собственностью. Истец прописан по доброй воле ответчика, временно, для устройства ребёнка в дошкольное учреждение. Прописка не даёт права на долю в жилом помещении. Прошу в иске отказать.
– У меня ребёнок! – закричала Лариса. – Ему четыре года! Ей одной зачем три комнаты?
Клара Семёновна гладила дочь по спине и смотрела на Марину с ненавистью.
Судья постучала молоточком.
– В иске отказать. Квартира является личной собственностью ответчика. Прописка сама по себе не даёт права на жилплощадь. Истцу рекомендуется в добровольном порядке сняться с регистрационного учёта.
Лариса зарыдала. Клара Семёновна встала и посмотрела на Марину.
– Бессердечная, – сказала она громко. – Ты выгнала ребёнка на улицу. Чтоб тебе пусто было в этой твоей квартире!
Марина молчала. Она смотрела на Стаса. Он сидел, не поднимая головы.
Лариса с Мишкой выехали через неделю. Клара Семёновна забрала их к себе. Стас помогал собирать вещи, носил сумки, укладывал Мишкины игрушки в коробки. Марина стояла в коридоре и смотрела.
– Прости, Лариска, – сказал Стас, обнимая сестру на прощание. – Всё наладится.
– Ты мне не брат, – ответила Лариса. – Брат бы не дал жену в обиду.
Она хлопнула дверью. Стас стоял посреди пустой комнаты и молчал.
– Стас, – начала Марина.
– Не надо, – он поднял руку. – Я устал.
Он ушёл в спальню и закрыл дверь.
Прошло полгода.
Марина сидела на кухне и пила кофе. Квартира была тихой. Слишком тихой. Стас приходил поздно, уходил рано. Разговаривали они только о бытовых вещах. Хлеб купить. Счета оплатить. Сантехника сломалась.
Больше ничего.
Сегодня день рождения Мишки. Стас уехал к матери с подарком. Марину не позвали. Даже не упомянули.
Она смотрела на фотографию родителей. Они стояли у дома, обнявшись, улыбались. Мама в фартуке, папа в рабочей робе. Обычные люди. Любящие.
Марина подумала, что правильно сделала. Защитила их наследство. Их память. Их любовь, которая осталась в этих стенах.
Но почему тогда так больно?
Телефон завибрировал. Сообщение от Стаса: "Задержусь. Не жди".
Марина выключила телефон. Встала. Прошлась по квартире. Три комнаты. Светло. Просторно. Пусто.
Она легла на диван в гостиной и закрыла глаза.
Победа, да. Юридическая, правильная, справедливая.
Но зачем нужна победа, если рядом никого нет?
Прошла ещё неделя. Марина работала из дома, Стас почти не появлялся. Звонила Клара Семёновна, но не ей, а Стасу. Марина слышала обрывки разговоров.
– Мама, я не могу сейчас. Нет, не получится. Да, понимаю.
Он стал другим. Молчаливым. Отстранённым. Смотрел на неё, как на незнакомого человека.
Как-то вечером она не выдержала.
– Стас, мы так и будем жить? – спросила она прямо.
Он сидел на диване с телефоном.
– А как ты хочешь?
– Хочу, чтобы мы разговаривали. Чтобы были семьёй. Чтобы ты на меня не смотрел, как на врага.
– Марина, я не смотрю на тебя как на врага.
– А как тогда?
Он помолчал.
– Не знаю. Я понимаю, что ты права. Квартира твоя, ты имела право выписать Ларису. Юридически всё чисто. Но внутри у меня обида. За сестру. За племянника. Он же маленький, он ни в чём не виноват.
– А я виновата?
– Нет. Но ты могла бы уступить.
– Я пустила их жить. Прописала. Сделала всё, что могла. А они подали на меня в суд. Требовали забрать мою квартиру. Мои родители умерли, Стас. Умерли. Эта квартира это всё, что у меня от них осталось. И я должна была отдать её? Кому? Твоей сестре, которая даже спасибо не сказала?
– Она в отчаянии была.
– А я нет?
Они смотрели друг на друга. Два чужих человека. Которые когда-то любили. Которые когда-то были близки.
– Я не знаю, что делать, – сказал Стас тихо. – Я разрываюсь. Между тобой и семьёй.
– Я и есть твоя семья.
– Они тоже моя семья.
Марина встала.
– Понятно.
Она ушла в спальню и заперла дверь.
Утром Стас уехал к матери. Вернулся только ночью. Марина не спала, слышала, как он вошёл, разделся, лёг на диван в гостиной. Не стал даже пытаться войти в спальню.
Она лежала и думала. О том, что выиграла. О том, что у неё есть квартира. О том, что родители гордились бы ею.
Но почему тогда так одиноко?
Почему эта победа ощущается как поражение?
Марина встала, подошла к окну. Город спал. Фонари горели жёлтым светом. Где-то там, в другом районе, спала Лариса с Мишкой. У Клары Семёновны, в тесной двушке.
А она здесь. В трёхкомнатной квартире. Одна.
Бездетная.
Это слово снова всплыло в голове. Острое, колючее.
Марина вернулась в постель и долго смотрела в потолок.
Прошёл год.
Марина и Стас всё ещё жили вместе. Формально. Он в одной комнате, она в другой. Встречались только на кухне. Здоровались. Разговаривали о мелочах. Иногда даже улыбались.
Но любви не было.
Доверия не было.
Была привычка. И страх остаться совсем одной.
Стас регулярно ездил к матери. Помогал деньгами. Покупал Мишке игрушки. Марина знала, что деньги он берёт из семейного бюджета. Но молчала. Потому что устала спорить.
Потому что всё равно ничего не изменится.
Клара Семёновна однажды встретила её в магазине. Прошла мимо, не поздоровавшись. Марина видела её спину, гордо расправленные плечи. Видела, как Клара Семёновна что-то сказала своей подруге, и та оглянулась на Марину с осуждением.
Она стала изгоем в семье мужа.
Чужой.
Иногда Марина думала, что надо уходить. Развестись, начать всё сначала. Но страшно было. Стас был её последней связью с нормальной жизнью. Без него она останется совсем одна. В квартире, которую защитила ценой всего остального.
Вечером она снова смотрела на фотографию родителей.
– Я всё правильно сделала? – спросила она вслух.
Они молчали. Улыбались со снимка, но молчали.
– Я защитила ваш дом. Вашу память. Ваше наследство. Но потеряла семью мужа. Он рядом, но мы чужие.
Марина положила фотографию на стол. Тихо сказала:
– Простите.
Не знала, за что просит прощения. Может, за то, что продала их дом. Может, за то, что не смогла сохранить семью. Может, за то, что до сих пор одна.
Бездетная.
В трёхкомнатной квартире.
Которую выиграла в суде.
И проиграла в жизни.
Марина выключила свет. Легла. Закрыла глаза.
Завтра будет новый день. Такой же, как сегодня. Как вчера.
Стас придёт поздно. Поздоровается. Уйдёт в свою комнату.
А она останется здесь. В квартире, полной тишины.
И пустоты.