Воронка не просто поглощала свет — она пожирала само пространство вокруг. Воздух у самого края гудел низкочастотным, неслышимым гулом, вибрируя и закручиваясь в зловещие вихри. Он затягивал в себя не только пыль — он воровал звук, выхолащивал намерение, обрывал нить мысли, едва она рождалась в голове. Каждый мой шаг давался с нечеловеческим усилием. Игорь шел первым, его спина была напряжена как тетива лука, готовая сорваться. Он не отпускал мою руку, наши пальцы сцепились в мертвой хватке — два якоря на штормовой волне, не дающих друг другу сорваться в небытие. Его компас бешено вращался, издавая потрескивающий звук, который тут же, словно стыдясь, поглощался тишиной.
— Сопротивление нарастает! — его голос прорвался сквозь гул в моих ушах, он словно доносился из-под толщи плотного стекла или из-под воды. — Не отпускай руку!
Я лишь кивнула, сжимая его пальцы до хруста в собственных суставах. Моя собственная магия отчаянно бушевала внутри, как птица в клетке, пытаясь противостоять внешнему давлению. Я сфокусировалась на единственном, что оставалось реальным — на теплоте его руки, на шероховатости кожи его ладони.
— Я... создаю щит! — выкрикнула я, голос сорвался, а сила хлынула из меня, вырываясь из самой глубины, из того уголка души, который еще не сдался. Из моей свободной руки вылетел сдавленный, неровный поток синеватой энергии. Он был тусклым, колеблющимся, но он был. Энергия с трудом растеклась перед нами полупрозрачным, дрожащим куполом, и то давящее чувство чуть ослабло.
Захар и Фимка шли сзади, прикрывая тыл. Домовой, ворча что-то невнятное, яростно работал взявшимся из ниоткуда посохом. Он не атаковал, он словно вбивал в рыхлую реальность гвозди стабильности, уплотняя пространство вокруг нас, создавая маленький, хрупкий островок относительного порядка.
— Держись, короткоухий! — рявкнул он Фимке, который сжавшись в комочек, но стиснув крошечные кулачки, пытался излучать свой собственный свет. — Твой лепет — это шум! А шум им противен, как скрежет по стеклу! Кричи громче!
— МЫ... МЫ ВАС НЕ БОИМСЯ! — заверещал Фимка, и его тоненький, надтреснутый голосок пробил звенящую тишину, как ржавая иголка. — ВЕРНИТЕ НАМ КРАСКИ! ВЕРНИТЕ... ВЕРНИТЕ ПИРОЖКИ!
Его слова заставили что-то дрогнуть внутри меня. Уголки моих губ против воли дрогнули в подобии улыбки. Этот смешок стал еще одним актом сопротивления. Мы еще не побеждены, пока можем улыбаться глупостям.
Мы были уже в метре от края. Бездна зияла перед нами, холодная, бездонная и непостижимая. Вглядываясь в ее глубину, я понимала — там не было тьмы. Тьма — это хоть что-то. Там не было вообще ничего. Ни цвета, ни формы, ни времени. Это было настолько страшнее любой темноты, что разум отказывался это принимать.
— Что будем делать? — крикнула я, чувствуя, как мой хрупкий щит трещит по швам, скуля под напором абсолютного небытия. Силы стремительно таяли, как вода в песке. — Я не могу долго удерживать!
Игорь, не отпуская моей руки, левой рукой схватился за пояс. Резким движением он достал небольшой металлический шар — портативный ретранслятор энергии департамента:
— Попробую создать резонансный импульс! — его пальцы быстро летали по настройкам. — Если эта штука питается пассивной энергией апатии, то активный, направленный выброс может дестабилизировать ее!
Он активировал устройство. Шар в его руке завибрировал с неприятным, высоким гудением и испустил пронзительный, высокочастотный звук, невыносимый для уха. Казалось, само пространство вздрогнуло от этой дерзости. Воронка словно содрогнулась. Мертвенная серость на ее краях заходила ходуном, на мгновение проступили смутные, искаженные блики — болезненные, мигренеподобные призраки давно утраченных цветов: ядовито-розовый, кислотно-зеленый, пронзительно-желтый.
И тогда с площади позади нас донесся звук. Не шепот, а сдавленный, хриплый стон, полный нечеловеческой муки. Одна из статуй — тот самый мужчина с сигаретой — пошатнулся. Его рука дрогнула, и серая сигарета выпала из его пальцев, рассыпалась в прах. Он поднял голову, и в его пустых глазах, как молния в черном небе, мелькнула искра... боли. Это было ужасающе и прекрасно одновременно.
— Работает! — воскликнул Игорь, но в его голосе не было и тени триумфа. — Но это как тыкать палкой в голодного зверя!
Воронка ответила.
Беззвучный, но ощутимый физически удар волной отрицательного давления отбросил нас назад, как щепки. Мой щит с треском разлетелся на тысячи хрустальных осколков, которые тут же, жадно, поглотила пустота. Я вскрикнула, потеряв равновесие и опору, полетев назад, но Игорь резко, с силой рванул меня на себя, прижав к своей груди так сильно, что у меня перехватило дыхание. Мы вместе, сплетясь в нелепый клубок, откатились по холодному серому асфальту, больно ударившись о мостовую.
Захар, единственный, устоявший на ногах, как скала, встал над нами, широко расставив свои крепкие ноги, его посох был воткнут в плитку как древнее знамя, ощетинившееся против тьмы.
— Хватит! — прогремел он, и его голос впервые зазвучал не ворчливо, а по-хозяйски, по-отечески. — На сегодня беспорядка хватит! Отступаем! Гостям тоже надоедать негоже!
Фимка, рыдая теперь уже и от страха, и от злости, и от бессилия, бросился к нам и начал лихорадочно тащить меня за рукав, будто пытаясь сдвинуть с места гору.
— Ой, всё, всё, всё! Уходим! Она злая! Я не хочу, чтобы она тебя съела! Хозяюшка, бежим! Умоляю!
Игорь поднялся, не выпуская меня из своих объятий. Его лицо было бледным. Он видел то же, что и я, наш метод, имел эффект. Ограниченный, опасный, как игра с тигром в клетке, но эффект. Мы растревожили сон. Мы задели его за живое.
— Назад, — скомандовал он, и в его голосе зазвучали стальные ноты, не допускавшие возражений. — Сейчас. Пока она не опомнилась и не решила оставить гостей навсегда.
Мы побежали.
Не оглядываясь, отступая от края бездны, которая снова затихла, поглотив наш всплеск жизни и вернувшись к своему безмолвному существованию. Но теперь мы знали.
Мы видели.
У этого монстра есть уязвимость. И мы нашли ее. Игорь, все еще держа мою руку в своей, обернулся, чтобы бросить последний взгляд на воронку:
— Мы вернемся, — тихо сказал он. И это была не угроза, брошенная в пустоту. Это было обещание. Себе. Мне. Всем, кто застыл на этой площади.
Мы бежали по безжизненным серым улицам, и за нашей спиной, в звенящей, но уже не такой абсолютной тишине, медленно, с трудом, преодолевая оцепенение, рука мужчины бесцельно искала свою потерянную сигарету. Первая, крошечная трещина в монолите. И мы были теми, кто ее оставил.
Тишина больше не была пассивной, она сжималась вокруг нас, как туман, липкий и холодный, пытаясь просочиться в уши, заполнить легкие, выскоблить самые последние мысли. Воздух стал сладковато-приторным, с ароматом увядших цветов и пыли.
— Быстрее! — Игорь, не выпуская моей руки, почти тащил меня за собой, его пальцы смыкались на моем запястье стальным обручем. Его свободная рука с ретранслятором металась из стороны в сторону, испуская короткие, рвущие душу импульсы, которые на мгновение пробивали в серой пелене зияющие дыры, открывая путь к отступлению. — Она пытается нас запереть здесь!
Захар, пятясь задом и работая посохом как веслом в тягучем, вязком болоте, рычал сквозь стиснутые зубы, и каждая мышца его коренастого тела была напряжена до предела:
— Не запереть, а усыпить! Чувствуете? Тянет в сон! Глаза слипаются!
Я чувствовала.
Смертельная усталость накатывала волнами, оседая свинцовой тяжестью в костях, сладкий наркотик забвения звал прилечь, закрыть глаза и отпустить все тревоги.
Фимка, пришлепывая за нами, уже едва мог поднимать свои ноги. Свет его рожек погас;
— Ой... всё... Я так устал... Можно просто... прилечь?...
— Нет! — резко обернулась я к нему. Мой собственный голос прозвучал хрипло, в нем прорвалась та самая власть, что живет где-то в глубине каждой ведьмы. Я резко дернула рукой, и из моих пальцев, горящих от напряжения, вырвалась тонкая, как паутинка, но яркая золотистая нить энергии. Она больно щелкнула и обвила запястье Фимки. Чертенок вздрогнул всем телом, словно от удара током, и жалко пискнул.
— Больно! — пискнул он, и в его глазах блеснули настоящие слезы.
— Проснись! — крикнула я, чувствуя, как моя собственная магия, отзываясь на этот жестокий призыв, становится острее, яростнее, обретая четкие грани. Это далось мне нелегко — сжать его болью, как щипцами, но это сработало. Глаза Фимки снова обрели осознанность, испуганную, но живую.
Мы вырвались на окраину площади, туда, где серая пелена была чуть тоньше, сквозь которую уже угадывались контуры безликих переулков. Игорь, тяжело дыша, прислонился спиной к стене здания, его грудь вздымалась, а на лбу выступили капельки пота, тут же впитываемые сухим воздухом.
— Слишком рискованно. Прямая атака невозможна. Нужен другой подход.
— Подход? — Захар злобно, со всей силы ткнул посохом в стену. Дерево глухо стукнуло о камень. — Здесь подход не поможет! Тут надо ломать! Ломать их сон! Вышибать дурь из башки!
— Как? — со стоном вырвалось у меня, и я опустилась на одно колено, опираясь ладонями о холодный асфальт. Мои руки предательски дрожали, а внутри было пусто и выжжено, будто после тяжелой болезни. — Мы едва смогли их растревожить...
Внезапно Игорь выпрямился. Его взгляд упал на прибор, который все еще тихо, но настойчиво трещал в его руке, словно предупреждая о чем-то.
— Резонанс... — пробормотал он, и в его глазах мелькнула искра. — Мы создали резонанс. Но не той частоты. Мы атаковали саму пустоту. А нужно... — он посмотрел прямо на меня, и в его глазах вспыхнула догадка,— нужно атаковать то, что под ней. Их воспоминания. Их эмоции. То, что она подавила.
Он схватил меня за руку, и его прикосновение было одновременно и опорой, и требованием.
— Твоя магия... ты чувствовала их, да? Ты говорила, что они там, внутри.
Я кивнула, с трудом переводя дыхание, чувствуя, как подступает тошнота от переутомления.
— Да... но это так глубоко... Как достучаться?
— Вместе, — твердо, без тени сомнения сказал Игорь. Его пальцы сжали мою руку.— Ты — проводник. Ты можешь до них дотянуться. А я... я дам тебе энергию. Ретранслятор может работать в режиме усилителя.
Я смотрела на него, прекрасно понимая чудовищный риск. Перекачка чужой, технологической энергии через мою естественную, живую магическую призму могла сжечь меня изнутри, как сгорает провод от чрезмерной нагрузки. Это была авантюра. Но в его глазах не было и тени сомнений. Была только вера. Вера в меня. В нас.
— Хорошо, — просто сказала я, не находя других слов. Всё внутри сжалось от страха, что этот день мог стать для меня последним.
Игорь быстро перенастроил устройство, его пальцы летали по кнопкам. Он прикрепил небольшой холодный излучатель к моему виску. Прикосновение металла обожгло кожу ледяным огнем.
— Готовься. Это будет... больно.
Он активировал ретранслятор.
Мир взорвался.
Белая, слепая, всепоглощающая боль, пронзила каждую клетку моего тела. Я вскрикнула, но звук застрял в горле, раздавленный этим внутренним взрывом. Я чувствовала, как чужеродная, неукротимая энергия рвется по моим магическим каналам, выжигая их дотла, словно раскаленная сталь по живому мясу. Но сквозь этот ад, сквозь это белое пламя, я услышала нечто иное. Голос Игоря, тихий, звучащий прямо у меня в голове, в самой глубине сознания: «Держись. Я с тобой. Веди меня».
Я заставила себя сфокусироваться, сжав волю в кулак. Отбросив боль, как отбрасывают мокрое одеяло, я снова, из последних сил, протянула свои чувства к площади, к застывшим фигурам. Но на этот раз это был не осторожный, робкий поиск. Это был клич. Призыв, усиленный в сотни раз этим адским энергетическим ускорителем.
Я не пробивала пустоту. Я обходила ее, резонируя не с самой апатией, а с ее противоположностью. Я искала не сон, а самое яркое, болезненное или живое воспоминание, похороненное в глубине каждого из них.
И я нашла его.
Ценой собственной агонии.
У мужчины с сигаретой — это был вкус первого поцелуя, украдкой в школьном дворе, пахнущий вишней и мятной жвачкой.
У женщины, поправлявшей волосы — ощущение шелка от платья цвета летнего неба, в котором она кружилась на выпускном, и ветер поднимал ее подол.
У девочки с мячиком — восторг и переполняющая грудь радость от того, как на день рождения подарили щенка, пахнущего молоком и лизавшего ее лицо.
Одним махом, сдирая с души кожу, я вытащила это наружу и, используя стальной канал энергии Игоря, вонзила эти воспоминания, как раскаленные кинжалы, обратно в спящие, онемевшие души.
Эффект был мгновенным и ужасающим.
На площади раздался не крик, а один сплошной, разорванный, вывернутый наизнанку стон. Десятки людей одновременно выдохнули застывшую боль. Мужчина с сигаретой схватился за грудь, его лицо исказила гримаса давно забытой, почти детской страсти. Женщина заломила руки, судорожно пытаясь обнять призрак своего ушедшего счастья. Девочка с мячиком разрыдалась — громко, безутешно, по-настоящему, по-детски.
Это не было пробуждением. Это была агония. Боль от резкого вторжения жизни в мирок, построенный на забвении, оказалась невыносимой, разрывающей.
Воронка взревела.
Это было чистое, безраздельное чувство ярости, выплеснувшееся в реальность и ударившее по нам, как физическая сила. Серая пелена сгустилась, почернела и рванулась к нам, как щупальце исполинского спрута, чтобы раздавить, уничтожить, стереть.
— Отключаю! — закричал Игорь, и его голос был полон ужаса. Он резко отдёрнул излучатель от моего виска.
Связь оборвалась.
Я бы рухнула на землю, как подкошенная, но он подхватил меня на руки, прижал к своей груди. Боль отступила, на смену ей пришла пустота и жгучий стыд.
«Что я сделала? Что я с ними сделала?»
— Бежим! Теперь! — скомандовал Захар, и на этот раз в его голосе был страх, который я слышала впервые.
Они побежали, не оглядываясь, унося меня на руках.
Мы нашли способ будить спящих.
Но цена этого пробуждения, эта боль, этот крик, оказалась куда страшнее, чем мы могли предположить. Мы вскрыли старую, гноящуюся рану, не имея лекарства, и теперь нам предстояло решить — как жить с последствиями этого жестокого милосердия.