Игорь со мной на руках и мои домочадцы не останавливались, не думая, не чувствуя ничего, кроме животной потребности бежать, пока цветной мир, настоящий, пусть и потускневший в вечерних сумерках, не обрушился на нас с головокружительной силой. Мы рухнули на колючую траву у обочины, как подкошенные. Я лежала на спине, безвольно раскинув руки, впиваясь пальцами в стебли, чувствуя их упругость, их жизнь. Воздух, густой, пахнущий пылью дорог и свободой, был самым сладким наркотиком, самым изысканным благовонием, что я вдыхала за все эти бесконечные часы в сером аду. Каждый глоток обжигал легкие живительным огнем.
Я смотрела в небо, и сквозь влажную пелену на глазах видела, как медленно плывут облака, окрашенные заходящим солнцем в нежные оттенки — розовый, персиковый, золотой. Каждый цвет был отдельным чудом. Внутри меня была пустота. Моя магия, обычно теплый, живой ручеек под сердцем, сейчас лежала в руинах, словно выжженная молнией равнина.
— Ты... в порядке? — голос Игоря прозвучал прямо над ухом, тихий и хриплый.
Я с трудом повернула голову, и трава зашелестела под затылком. Я увидела его лицо — осунувшееся, покрытое слоем пыли, с темными, как провалы, кругами под глазами. Он сидел на корточках рядом, его поза была неестественно напряженной, а рука с зажатой в ней пластиковой бутылкой воды мелко и предательски дрожала.
— Я... я причинила им боль, — прошептала я, и голос мой сорвался, стал тонким и беспомощным, как у ребенка. — Я вломилась в них... как вор... и оставила там эту... эту агонию. Этот разорванный стон.
Я закрыла глаза, прижав веки, пытаясь забыть ту картинку, но она была выжжена на сетчатке. Искаженные гримасой давно забытой страсти лица, сломанные горем, невыносимой болью позы, тот тихий, коллективный, вывернутый наизнанку стон, который не смогла заглушить даже сама бездна.
— Ты сделала то, что было необходимо, — сказал Игорь, и его голос был твердым, но без привычной холодности. Он был... усталым. — Они почувствовали. Впервые за долгое время они что-то почувствовали. Даже если это была боль, это лучше, чем небытие.
— Легко тебе говорить! — с внезапной яростью вырвалось у меня. Я резко села, отстраняя его руку с водой. Все мое тело затряслось, будто в лихорадке. — Ты не чувствовал этого! Ты не был внутри их душ! Ты не видел, как они сжимались от этого... этого света! Они не хотели просыпаться! Они были... счастливы в своем сне! А мы отняли у них это!
— Счастливы? — фыркнул Захар, прислонившись спиной к колесу нашей машины, он выглядел постаревшим на десять лет, его мохнатые брови тяжело нависли. — Это не счастье, хозяйка. Это забвение. Как если бы твой дом сгорел дотла, а ты бы сидела на холодном пепелище и убеждала себя, что все в порядке, просто стены стали прозрачными. Мы не дали им счастья. Мы дали им правду. А правда, когда ее долго прячут, всегда ранит. Как свет, когда входишь в темную комнату.
— Ой, всё... — Фимка, свернувшийся калачиком у моих ног, тихо всхлипывал. — Они так кричали... внутри... Мне было так страшно... Я не хочу, чтобы они так плакали...
Игорь тяжело вздохнул. Он не настаивал, не спорил. Он просто открутил крышку бутылки и снова, молча, протянул ее мне.
— Пей. Ты в шоке. И истощена до последней клетки.
На этот раз я взяла бутылку и сделала несколько жадных глотков. Ледяная вода обожгла горло, но помогла немного отмыть привкус пепла и горя, что стоял во рту.
— Что мы будем делать теперь? — спросила я, вглядываясь в уставшие глаза Игоря, ища в них ответ, спасение, хоть какую-то ниточку. — Мы не можем повторить это. Я не могу... я не хочу снова причинять им такую боль. Я не вынесу.
— Мы не будем, — Игорь убрал пустую бутылку и провел рукой по лицу. — Прямая атака слишком груба. Но я кое-что понял. Пустота питается их пассивностью. Она не может поглотить активное, яркое, живое чувство. Оно для нее... ядовито. Как кислота.
— Как моё настроение? — несмело, сквозь слезы, спросил Фимка, поднимая на Игоря мокрые глаза.
— В каком-то смысле, да, — Игорь улыбнулся ему. — Твоя радость, твой страх, даже твое ворчание, Захар, — все это формы жизни. А эта штука питается смертью чувств. Она — сама смерть.
Он посмотрел на меня, и его взгляд снова стал сосредоточенным:
— Мы не можем будить их силой. Но мы можем... подпитать те искры, что еще тлеют. Дать им силу, чтобы они проснулись сами. Мягко. Постепенно. Без этого... насилия.
— Как? — спросила я, и в моем голосе прорвалась крошечная, хрупкая, как первый лёд на осенних лужах, надежда.
— Мы вернемся туда, но не с оружием. Мы возьмем с собой... воспоминания о цвете. Настоящие, живые воспоминания.
Он посмотрел на Захара.
— Вы, домовые, связаны с памятью места. С памятью камней, стен, земли. Вы можете хранить ее веками.
Захар нахмурился, потер свой посох, но после недолгой паузы кивнул.
— Могу. Но это не просто картинки в рамке. Это запахи. Тепло от плиты. Ощущение родного порога под ногой. Шершавость обоев.
— Идеально, — Игорь перевел взгляд на Фимку. — А ты... ты сама непроизвольная, неистребимая радость. Твое присутствие уже будет им помогать, как капля воды в пустыне.
— А я? — тихо спросила я, почти боясь услышать ответ.
— Ты, — Игорь посмотрел на меня, и в его глазах снова вспыхнула та самая, невысказанная теплота, — ты будешь проводником. Но на этот раз не боли. Ты будешь... маяком. Ты не будешь вламываться. Ты покажешь им дорогу домой, к их собственным, настоящим чувствам. Без насилия. Спросишь разрешения.
Он протянул руку, открытую, со стертыми костяшками пальцев. И на этот раз я взяла ее без тени колебаний. Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони, крепко, надежно, по-хозяйски. В этом прикосновении была не только поддержка, но и обещание. И разделение ответственности.
— Мы дадим им выбор: проснуться или спать дальше. Но мы дадим им для этого силы.
Мы сидели в потускневших красках заката, среди шепота трав и запахов мира. Мы были измотаны до предела, напуганы до дрожи в коленях и чувствовали ответственность за содеянное. Но мы также нашли новый путь.
Игорь не отпускал мою руку. В этом простом жесте было больше утешения, понимания и силы, чем в любых, даже самых правильных словах. Мы проиграли сегодняшнюю битву, потерпели поражение. Но, возможно, именно оно указало нам на ключ к победе. И этот ключ лежал не в силе и мощи, а в сострадании, терпении и умении слушать.
Завтра нам предстояло снова войти в серое царство. Но на этот раз мы несли с собой не разрушение и боль, а надежду. Хрупкую, пугливую, как росток из-под асфальта, но — настоящую.
И мы несли ее вместе.
Утро было прохладным и до безобразия ясным. Солнечные лучи, еще робкие, не набравшие силы, золотили землю и пожухлую листву, и от этой простой красоты сжималось сердце. После вчерашнего серого кошмара каждый цвет казался не просто ярким, а драгоценным, хрупким, как спасенная реликвия. Но сквозь эту красоту, словно ядовитый дым, проступал осадок вчерашнего провала.
Я молча сидела на багажнике, обхватив колени так крепко, что пальцы побелели. Перед глазами стояли лица, искаженные шоком от внезапно обрушившейся на них жизни. Я чувствовала себя не просто неудачливой спасительницей. Я чувствовала себя мясником, который, рванулся помогать с тупым топором, лишь изуродовал цель, усугубив её мучения.
Рядом со мной, не спросив разрешения, сел Игорь. Он не глядел на меня, не пытался начать разговор. Он просто протянул мне термос с дымящимся чаем. Парок щекотал нос, пахнуло мятой, липой и сладковатым медом.
— Пей. Ты почти ничего не ела вчера.
— Я боюсь туда возвращаться, — выдохнула я. — По-настоящему боюсь.
— Я знаю, — он не утешать пустыми словами. — Но мы не можем оставить их там. Теперь, когда мы знаем, что они там... что они чувствуют, пусть и так... мы не имеем права. Это было бы хуже, чем если бы мы не приходили вовсе.
Из машины вышел Захар. Он был необычайно серьезен и сосредоточен, его обычная ворчливая неуклюжесть куда-то испарилась. В руках он держал не свой привычный веник, а небольшой, завернутый в грубую холстину сверток.
— Готов, — коротко бросил он, и его голос прозвучал глухо, как удар по дереву. — Собрал кое-что. Не смотрите так — это не вещи. Это... отголоски. Запах свежеиспеченного хлеба из печки, который помнится сорок лет. Тепло от деревянной скамейки, нагретой за день на солнце. Шум дождя по жестяной крыше. То, что делает дом домом, а не коробкой. — Он перевел свой взгляд на меня. — Ты права, хозяюшка. Ломать — не строить. Будем строить. По кирпичику.
Тут же, словно по сигналу, из машины выскочил и Фимка, нагруженный, как заправский мул. Он с трудом волочил потрепанный рюкзачок, набитый до такой степени, что молния едва сходилась.
— Ой, всё! Я тоже готов! Я взял все самое цветное! И блестящее! И... и вкусное! — С этими словами он с торжествующим видом вытряхнул содержимое на землю. Это было сокровищница бедняка: несколько ярких, смятых фантиков, разноцветные стеклышки, перья сороки, переливающиеся на солнце синевой и изумрудом, и... пригоршня засахаренных ягод. — Это чтобы подкормить их! Сладость — она же веселая, правда?
На этот раз наш вход в серую зону был совершенно иным. Мы не спеша, двинулись к площади. Давящее чувство пустоты никуда не делось, оно все так же висело в воздухе, пытаясь выкачать из нас силы. Но теперь мы шли не как захватчики, вооруженные до зубов, а как странные гости, несущие дары в заброшенный храм.
Мы несли память.
На площади все оставалось прежним: те же застывшие, пыльные фигуры, та же звенящая тишина, та же пульсирующая воронка в центре. Но теперь я смотрела на них не с ужасом и отчаянием, а с щемящей жалостью и решимостью.
Мы не будем ломать.
Мы будем лечить.
— Начнем с краев, — тихо, почти шепотом, сказал Игорь. Его глаза внимательно осматривали пространство. — Малыми дозами. Как лекарство.
Захар кивнул и развернул свой сверток. Он не бросал его содержимое, не совершал резких движений. Он как бы «распаковывал» его, медленно проводя руками по воздуху, позволяя собранным им «отголоскам дома» — тем самым запахам, теплу и звукам — медленно, нежно растекаться в спертом, сером воздухе. Глазами ничего нельзя было увидеть, но я, как ведьма, чувствующая ток энергии, ощутила, как пространство наполняется едва уловимыми вибрациями.
Вибрациями уюта, покоя, памяти о том, что значит быть живым.
Фимка, стараясь не шуметь и при этом переполняясь энтузиазмом, принялся раскладывать свои сокровища с важным видом мага, совершающего таинственный обряд. Он аккуратно клал блестящее стеклышко рядом с туфлей застывшей женщины, вешал яркий фантик на мертвую ветку серого куста, заботливо, с почти материнской нежностью, оставлял рубиновую ягодку на поверхности серой лавочки рядом с мужчиной.
Я закрыла глаза, отринув остатки страха. На этот раз я не пробивала оборону силой. Я стала мостом. Я взяла те слабые, но живые искры, что Захар и Фимка принесли с собой, и мягко, как теплым одеялом, укутала ими ближайших «спящих». Я не будила их. Не вламывалась. Я просто напоминала. Шептала на языке чувств: «Помнишь? Помнишь, каково это — чувствовать тепло? Видеть цвет? Слышать тихий, уютный звук родного дома?»
Прошло несколько минут. Сначала ничего не происходило. Тишина все так же давила, воронка все так же пульсировала. И вдруг... пальцы женщины дрогнули. Не с болью и судорогой, как вчера, а с легким, едва заметным удивлением. Она не проснулась, не очнулась, но ее жест, стал... задумчивым. Человечным.
Мужчина у фонаря медленно, преодолевая невидимое сопротивление, опустил руку, которую все это время держал у губ. Он повернул ладонь и посмотрел на нее, как бы впервые видя ее, ощущая ее.
Это были крошечные, почти невидимые постороннему глазу изменения. Никто не закричал, не заплакал, не упал на колени. Но лед тронулся. Монолит дал первую трещину.
— Работает... — выдохнула я, и голос мой сорвался от нахлынувших слез. — Оно медленно... тихо... но работает.
Игорь стоял рядом, его рука лежала на моем плече, и он смотрел на меня с нескрываемой гордостью.
— Я знал, что ты сможешь. Ты найдешь другой путь.
Мы не стали торопить события, не пытались охватить всех сразу. Мы провели так несколько долгих часов, методично, терпеливо «заражая» серое, мертвое пространство крупицами жизни, памяти и цвета. Мы поливали засохшую землю по капле, и с каждым мгновением все яснее видели, как сквозь толстую серую корку пробиваются первые, робкие ростки.
Когда мы, уставшие до изнеможения, но наполненные воодушевлением, покидали площадь, я в последний раз обернулась. Мне показалось, что плотная пелена на самых краях площади стала чуть тоньше, чуть прозрачнее. Или, может, это было лишь игра света уставших глаз. Но я могла поклясться, что в спертом воздухе повис едва уловимый аромат... свежеиспеченного хлеба.
Мы не победили тьму за один день. Мы даже не отвоевали и клочка земли. Но мы зажгли первый, дрожащий светильник в кромешной тьме. И теперь мы знали — чтобы разогнать эту долгую ночь, не нужны взрывы и молоты.
Нужно время и много-много таких вот светильников, зажженных терпеливыми руками тех, кто не боится помнить о цвете и нести его в самое сердце тьмы….