Говорят — сама Анна точно не знала — что, когда люди по-настоящему тонут, они не кричат, а молча идут ко дну. То ли все силы уходят на борьбу за жизнь, то горло от страха скручивает в металлических тисках.
Раньше, думая об этом, она представляла рядом с умирающим неестественно высокую фигуру, похожую на белую жницу с картины Яниса Розенталя «Смерть». И теперь, отклонившись, от кровавой руки, она оглянулась и уперлась взглядом в высокую фигуру художника, прикрывающегося своей картиной. Его лицо, несмотря на ад вокруг, оставалось невозмутимым, хотя внешне он активно жестикулировал, звал ее к себе. Он чем-то напоминал ее — жуткую белую жницу, хотя и был облачен в черное.
Из ступора Анну вывел крик ребёнка, который все-таки вырвался у няни и забрался под стол, иллюзорно надеясь найти там убежище. Искушение закрыть глаза крепко-крепко — я ничего не вижу и меня никто не видит — заставило Анну встряхнуться. Чтобы прийти в себя она вспомнила психологическую практику, которую рекомендовала ее коллега из университета. Во время стрессовой ситуации надо сфокусировать внимание на пяти окружающих предметах.
Картина — раз. Пустые, как хаос и безвременье, глаза художника — два. Окно — три. Выбитый зуб на полу (ой, нет, только не зуб) — четыре. Стол, стол — четыре.
Сзади на шею опустилась шершавая и огромная рука, потянула к себе. Анна дернулась. Рука сорвалась вместе с нательным крестиком.
Календарь. Календарь — пять. С изображением Николая II и цифрой «1917». Календарь на столе — пять.
— Надо сваливать, — закричал кто-то из бандитов. Подросток. Подросток, стрелявший в несчастную мать, потерявшую своих сыновей. — Заканчивайте с ними и уходим. Там что-то затевается на улице. Все пропустим
— А, может, ну с ними? — надеждой для обреченных прозвучал другой голос.
— Не ну, — взревело сзади. — Я девчонку с собой заберу.
— Хватит болтать.
Сколько минут это длилось? Или секунд. Анне показалось, что прошёл час, а то и больше. Она не поняла, как оказалась рядом с картиной. Поняла только, что вцепилась в холодную руку художника, поймала его взгляд.
Два. Взгляд — это два.
Почти одновременно она услышала выстрел и увидела кровь на полотне. Свою кровь. Как будто до этого картина была не закончена, и Анна «дописала» ее ценой своей жизни.
— Не бойся, — услышала она, — это не страшно.
Наконец, Анна позволила себе закрыть глаза. А, открыв, поняла, что все конечно. И все по-другому. Все стало по-другому.
Паника и чувство безысходности пропали. Боли не было. Умиротворение и спокойствие. И в тоже время чёткое понимание — жива.
Поднявшись с пола, Анна огляделась и обнаружила, что находится в той же комнате, где ее убили. Только кроме неё никого: ни художника, ни мальчика под столом, ни тел у подоконника, ни мужика с кровавой лапищей.
Портьера наполовину закрывала закат за окном. Закат был такой красный, что Анна ошибочно приняла его за зарево пожара.
Осмотрев себя, Анна не нашла и следа от выстрела, который лишил ее жизни. Единственное, что она узнала — номер пять. Календарь с изображением царя и цифрой «1917».
Чтобы это ни значило, Анна понимала: в этой комнате ответа она не найдёт. Как бы ни было страшно выходить — выходить необходимо.
Дверь вела в зал. В комнату с зелёными обоями, изображенную на картине художника. В комнату, где лежал гроб с малюткой-старушкой, чей медальон надел ей на шею этот странный и страшный человек исполинского роста. Если найти его, возможно, на многие вопросы найдутся ответы.
В комнате у окна, лицом к закату стоял мужчина. Длинный сюртук подчеркивал стройную фигуру. Высокий. Ниже художника, но сильно выше Анны. Рядом на подоконнике лежат шляпа и перчатки.
Как бы ни был он сосредоточен на том, что происходило за окном, стоило Анне появится в комнате, как он обернулся.
Красивый. На таких женщины засматриваются. Правда брюнет. Брюнетов Анна не любила — ей всегда нравились блондины. В брюнетах есть что-то потенциально опасное. Брюнеты — дети Дьявола.
Когда он заговорил, Анна подумала, что всегда знала этот голос. Хотя совершенно точно никогда раньше его не слышала.
— Вы от Элеоноры? Отлично. Правда, вы чуть моложе, чем я предполагал. Подойдите ближе.
Анна не двинулась с места, не зная, что говорить и как не выдать себя. Какие вопросы задавать, чтобы понять, где она очутилась, что сделать для возвращения домой.
Так и не дождавшись реакции от Анны, мужчина, что-то сказал недовольно себе под нос и сам пошёл к ней.
— Элеонора не могла никого посообразительнее найти? Откуда вы? Сирота? Или у вас желтый билет, может, имеется?
Анна вспыхнула. Мужчина нравился ей все меньше и меньше.
— Я не проститутка, — холодно ответила она, сложив руки на груди.
— Значит, сирота, — он приблизился вплотную, и оказался еще выше, поэтому, чтобы лучше рассмотреть Анну он, он начнутся, а лицо ее, взяв за подбородок, напротив, поднял наверх.
— Да, вы моложе. Да не беда. Соврете Евгению о своём настоящем возрасте. Но придётся переодеться.
Столь бесцеремонное отношение возмутило Анну еще больше — она резко ударила по его руке и отскочила, вытирая подбородок, будто он мог его испачкать.
— У меня нет другой одежды, — отрезала она, незаметно включившись в игру, правил которой не знала.
Еще за что-то зацепился ее мозг. Имя. Элеонора. Она слышала его буквально недавно. Точно, в той комнате. Элеонорой звали медиума, которую убили во время нападения. Но сейчас, не похоже, чтобы в этом доме что-то произошло. Пока все спокойно. Но произойдет, обязательно произойдёт. Вопрос, когда?
Дверь за спиной Анны открылась, и мужчина перевёл взгляд на вышедшего.
— Ты вовремя, голубчик. Пройди барышня в голубую гостиную. Она к хозяину.
С этими словами неприятный брюнет развернулся и быстрый шагом вернулся к окну, потеряв к Анне всякий интерес.
— А мне потом бумагу и перо принеси, — приказал он.
— Будет исполнено, Игорь Викторович.
Анна оглянулась на того, кому принадлежал голос. Ноги ее подкосились, и вряд ли бы она смогла далеко убежать, если бы ей сейчас пришло это в голову.
У двери стоял тот самый страшный мужик с гнилые ртом. Только теперь он был одет прилично, аккуратно, в белую рубаху, а лицо его было чисто выбрито.
ПРОДОЛЖЕНИЕ
Телеграм "С укропом на зубах"