Прошел почти год. Марья постепенно свыклась с мыслью, что нет у нее больше Толи. И в школу он никогда не пойдет. Но все же не удержалась. Первого сентября проводила Нину в третий класс, а сама убежала к родимым холмикам. Лежат братья рядочком. Два крестика. С Витей еще и тот, не увидевший белый свет младенчик полеживает. Упала мать на землю и дала волю слезам.
Знала она, что не одни ее детки тут полеживают. По пальцам можно пересчитать семьи, которых обошло такое горе. Но Марье то что до других. Она оплакивала своих, родненьких. И не могла понять за что Бог забрал ее деток.
Наревелась досыта, потеряла счет времени. Потом опомнилась. Солнышко то уж высоко стоит. Видно давно она тут. Поднялась с земли, побрела тихонько домой. Решила, что не скажет никому, где так долго была.
Да только и говорить ничего не надо было. Анна сразу, как вошла сноха в избу, все поняла. Лицо то все опухло от слез, глаза красные.
- Ох, Марьюшка. Не ходила бы ты одна туда. Нечистый ведь только и ждет, как бы до греха довести. Уведет куда, али еще чё хуже придумает. Ты лучше дома у икон помолись, али в церкву сходи, исповедуйся, помолись. Место то там святое. Глядишь и ангелочкам нашим легче будет.
Анна уговаривала Марью. Сама думала, хоть бы Роман только не пришел. Опять ей высказывать будет, что не доглядела. Все время только и наказывает, чтоб приглядывала. Да ведь она не дите малое, не углядишь.
Роман тогда, как проводил сыночка в последний раз, сказал;
- Может и вправду Бога то нет, как умные люди говорят. Был бы, так не допустил такого.
Тогда Марья с Анной вдвоем накинулись на него. Что вот за такое богохульство и осерчал он на людей то. Роман уж и не рад был, что вслух это высказал. Пошел на попятную.
- Да чё вы вскинулись то. Я ведь думаю только. Может отвернулся он от людей. Больно уж много зла на белом свете. Взять хоть деревню нашу. Сколь всякой несправедливости то было, да и сейчас делается. Погрязли все в грехах. Вот и учит он нас, как неразумных. Только вот жалко, что детей наказывает то за грехи наши.
Больше они об этом не говорили. Роман сам стал Марью частенько направлять в церковь. Заметил, что приходит она оттуда умиротворенная, спокойная. Говорила, что Бог то все видит и правильно делает. Забирает безгрешных младенцев к себе, чтоб тут греха не набрались. А на небе то они ангелами стали. Хорошо им там.
Говорить то говорила она, да тоска все одно глодала душу. Вот уж и год скоро будет. А как вспомнит, как Толя в школу в этом году собирался, так и зайдется сердце.
Хорошо хоть работа от мрачных дум отвлекает. День в колхозе, зарабатывает трудодни, а домой придет, поест поскорее, да на огород. Раньше хоть просо на задах сеяли, а теперь все картошкой засаживали. Ну только под грядки, конечно землю оставляли. Без гряд то как. Всего сажали. Морковь, лук, свеклу, галанку да репу, капусты побольше, чтоб на всю зиму хватало.
С картошкой то больше всего волокиты. Пока ее всю выроешь. Ладно в воскресенье Саня приходит, он уж как мужик помогает. Последний год он в Исакове учится. Весной седьмой класс закончит. Что дальше делать будет. Марье то бы больно гоже, чтоб он дома остался, да работать начал. Чего голову учебой то забивать. Да у Сани с отцом совсем другие думы. Марья даже и не вступает в их разговоры. Все рано не по ее будет. Да она и сама знает, что Роман плохого сыну не посоветует. Он и газеты читает и в городе видит, как люди живут.
Нина тоже в стороне не сидит. Только ей накапывать надо. А уж она, как крот, все до картошечки выроет из земли.
Копает Марья картошку, да вздыхает. Земля то скудеть начала. Раньше зимой навозу то сколько вывозили. Всю землю им застилали. Земля то как перина была. А теперь уж сколько лет землица ничего не видит. Глина знай себе ест да ест навоз то. Уж и не видно его совсем в земле.
От того и картошка мельчает. Каждый год все меньше в подпол спускают. Теперь вот и просо сеять не стали. Все картошкой засаживают, чтоб зимой не заглядывать. Как не крути, а картошку ничем не заменишь.
Как то незаметно с делами осень прошла. Вот и зима засыпала снегом. Морозы с самого начала, еще и снегу то толком не было. Опять переживание. Чего хорошего ждать, коли морозы на голую землю пришли.
А тут даже на Введенье не потеплело. А после и снег пошел. Видно знал, что ждут его люди. Нарядно и празднично стало в деревне. Все бело, земля принарядилась. А снег пошел, так и теплее стало сразу.
В один из воскресных декабрьских дней отправились Марья с Анной в церковь. Пост рождественский идет. Исповедоваться да причаститься надо перед праздником.
Вышли за ворота, а там целина снежная. Ночью снег опять подвалил. Все тропинки и дорогу засыпал. На дороге следы уже, видно не они первые отправились на службу. А больше куда. День то нерабочий, воскресенье.
Идут потихоньку, ноги повыше поднимают, чтоб снег в валенки не попал. Под длинной юбкой ноги то голые. Возле церкви бабы толпятся, стоят в притворе, что то обсуждают. На двери бумажка наклеена.
- Бабы, чё там написано то?
Кто то ответил, что про двадцатку пишут. Что надо, чтоб люди вошли в двадцатку, а то там осталось то всего четыре человека. Женщины не очень то разбирались в этих церковных делах. Одно поняли, что надо двадцать человек, а осталось всего четверо в живых. Примерли остальные.
Как то тревожно стало на душе у Марьи. Хоть и не все она понимала, но почувствовала, что ничего хорошего эта бумажка не сулит. Кое как отстояли службу. Скорее домой. Кто им еще разъяснит, как не Роман.
Пришли, принесли Нине с Романом просвирки, себя тоже не обделили. Только потом завтракать стали. Роману про бумажку на двери рассказали. Из путанного одновременного рассказа двух взволнованных женщин, он ничего не понял. Сказал, что сходит сегодня сам и все узнает.
После того, как поели, Роман собрался в церковь, чтоб все толком узнать. Уж очень взволнованы были его женщины.
На дверях церкви и вправду висела бумажка, вырванная из школьной тетради. Корявиньким почерком было написано, что “из числа “двадцатки” Лисинской общины верующих, подписавшей 7 апреля 1927 года договор на пользование молитвенным зданием и культовым имуществом, остались в живых лишь четыре человека.. Посему предлагается желающим дополнить “двадцатку” и подписать новый договор с властями.” (На основании ст.134 постановления ВЦИК от 7 апреля 1927 года).
Роман задумался. Найти шестнадцать человек, готовых вступить в эту двадцатку будет непросто. Люди и без того напуганы, боятся лишнее слово сказать. А тут придется договор подписывать, чтоб церковь продолжала работать. А чего греха таить, все ведь знают, как новые власти к церкви относятся. И людей, которые решатся на этот шаг совсем не трудно будет прижать.
Роман в задумчивости стоял, прислонившись к косяку у двери. Послышались шаги. Вышел батюшка из церкви. Роман склонил голову, батюшка благословил его. Потом завязался разговор.
- Батюшка, а чё будет, если двадцатку не наберут?
- Не знаю. Видимо это повод, чтоб закрыть церковь. Вон уж их сколько позакрывали. А тут вроде как по закону все. Сами не захотели договор подписать. И винить некого. Объявление уж третий день висит, а ни один человек не пришел. А я ведь каждую службу говорю об этом. Да и до этого говорил всегда, что двадцатку надо пополнять.
Боятся люди. Да ты и сам, чай, знаешь, сколько священников в районе репрессировали, в Вятке, в других районах. Ни за что, только за то, что люди служат Богу. Божьей милостью наша церковь держится еще. И я жив и невредим. Что дальше будет, не знаю.
Голос батюшки был глухим и тусклым. Он представлял, чем все закончится. Двадцатку не наберут, церковь закроют, разграбят, как другие. Он не винил людей в трусости. В такое время каждый выбирает, как лучше, как выжить.
Было жалко терять то, что создавалось таким трудом. Ведь отцы и деды этих колхозников, которые сейчас боятся пойти наперекор властям, строили храм. И в душе батюшки теплилась маленькая, невидимая надежда, что прихожане одумаются, что защитят церковь, отстоят ее.
Роман в разговоре испытывал страшную неловкость. Уж и не рад был, что завел этот разговор. В лице священника он был одним из тех, кто испугался. А на самом деле он разуверился в Боге. Но сам про себя подумал, что он просто прикрывается этим. Ради дела можно было и пойти против своей совести, Подписать договор, вроде чего проще. Но перед глазами стояла Марья с детьми, Анна. Не мог он рисковать. Если чего с ним случится, как они без него будут. Не пропадут, конечно, но все равно тяжело им будет.
Он неловко пробормотал, что пойдет домой, расскажет о том, что узнал жене с сестрой. А то они ничего не поняли. Роман попрощался с батюшкой и тихо пошел по белоснежной дороге. А священник долго стоял и глядел ему вслед.