Андрей, узнав о ее затее, пришел в ужас.
— Лена, да ты с ума сошла! Это же опасно! Если этот Геннадий тебя увидит…
— Думаешь он запомнил меня в лицо?, – парировала она. – В тот день я была в растерзанном состоянии после собеседования, без макияжа, в старых джинсах. В коридоре был полумрак, да и вообще… этот павлин – Геннадий Пионов, только и делал, что смотрел на свое отражение в трюмо в коридоре моей квартиры. Нееет, Андрей, он меня не узнает. Здесь я – сотрудник. Серая мышка. Меня никто не заметит. Обещаю тебе, что буду стараться не попадаться на глаза Пионовым, если они приедут проведать Василия Ивановича.
— Гениально, –- проворчал Андрей, но в его глазах читалось одобрение. — Будь осторожна, Мата Хари доморощенная, как шпион в тылу врага. Звони при любом подозрительном чихе, поняла? — Воробьев строго посмотрел на подругу детства.
— Слушаюсь, товарищ генерал, — с сарказмом ответила Елена и показала Андрею язык.
Первое впечатление от палаты №314 было удручающим. На кровати лежал худой, иссохший старик с благородными, но измученными чертами лица. Глаза его были закрыты, одна рука, с капельницей, бессильно лежала на одеяле. Он дышал неровно и тяжело.
— Василий Иванович? – тихо окликнула его Лена, заходя в палату. – Разрешите пол помыть?
Старик медленно открыл глаза. Взгляд был мутным, но сознательным.
— Мойте, дамочка… — прошептал он с трудом. – Только… ведром не стучите и шваброй мою кровать не толкайте..
Лена улыбнулась.
— Постараюсь.
Санитарка Гаврилкина принялась за работу, краем глаза наблюдая за больным. Он смотрел в окно. Откуда-то с улицы послышался собачий лай и в его глазах Василия Ивановича появилась такая тоска, что у Лены сжалось сердце. Она вспомнила Федю и его преданные глаза.
— У Вас… собака есть? – не удержалась она, нарушив все правила общения с пациентами.
Василий Иванович тяжело вздохнул, и в его взгляде мелькнула искорка интереса.
— Был… Федя. Немецкая овчарка. Не знаю… где теперь.
Лена едва не выронила швабру. Так вот он какой, хозяин Феди! Не злой брюзга, а больной, одинокий человек.
— Наверное, скучает по Вам, – мягко сказала она.
— А я… по нему, – старик попытался сглотнуть. — Друг… он мой. Лучше всех… родственников.
В этот момент в палату ворвалась медсестра.
— Лена, беги, в 320-й палате пациента нужно перестелить! Срочно!
Лена кивнула и, бросив на Василия Ивановича последний сочувствующий взгляд, помчалась по коридору. Ей казалось, она начинает что-то понимать.
Дни текли, сменяясь дежурствами. Лена исправно мыла полы, разносила еду и потихоньку, под предлогом уборки, заводила с Василием Ивановичем короткие, но все более доверительные беседы. Она узнала, что ему трудно говорить и двигаться, но ум оставался ясным. Санитарка, к которой пациент Пионов постепенно привыкал, рассказывала ему о погоде, о новостях, и он с благодарностью слушал, словно жаждал простого человеческого участия.
Однажды, когда Лена мыла подоконник в его палате, дверь распахнулась, и на пороге возникла целая делегация. Лена инстинктивно присела за тумбочку с медикаментами, сделав вид, что что-то ищет. Сердце часто забилось. Было понятно, что Василия Ивановича соизволили проведать родственники….
Первым вошел Геннадий, в деловом костюме, пахнущий дорогим парфюмом.
— Дед, привет! Как самочувствие? – голос его звучал фальшиво-сладко.
За ним впорхнула, словно бабочка-капустница, женщина лет шестидесяти, в ярком платье, явно не по возрасту. Ее лицо было густо накрашено, а в глазах читалась вечная обида на весь мир.
— Папуличка-красотуличка, родной! — взвизгнула она. – Мы так волнуемся о твоем здоровье! Я ночей не сплю! Плачу… плачу….
Елена поняла, что дама в платье цвета взбесившегося поросенка — это Маргарита, единственная дочь Пионова!
«Дочка… Маргарита Васильевна. Та самая взбалмошная и инфантильная», – мысленно отметила Лена.
Замыкала шествие высокая худая женщина с холодными глазами и идеальной стрижкой. Эвелина, жена Геннадия. Лена уже подобно знала о всех родственниках Василия Ивановича. Всю информацию ей предоставил Андрей. Оставалось узнать только о том, какие отношения между родней внутри семьи.
— Василий Иванович, – кивнула Эвелина с ледяной вежливостью. – Надеюсь, Вы поправляетесь. Нам нужно обсудить вопросы с пансионатом.
Василий Иванович лишь слабо махнул здоровой рукой.
— Оставьте… Устал я сегодня. Никаких дел обсуждать не намерен.
— Да мы ненадолго, дед! – радостно сообщил Геннадий, садясь на край кровати. — Мы тут думаем… тебе ведь дома лучше будет. Мы заберем тебя, будем ухаживать. Врачи говорят, выписывать рано, но мы настоим! Дома и стены лечат. Ты ведь сам об этом многократно говорил ранее!
Лена замерла. «Забрать домой? Чтобы добить?» – пронеслось у нее в голове.
— Не надо… — прошептал старик. – Здесь… нормально. Пока на ноги мало-мальски не поднимусь, спешить никуда не буду.
— Да что в больнице? Чужие люди вокруг. Тяжело в такой обстановке, – всплеснула руками Маргарита. – Тебе же нужна семья! Мы же тебя любим! И потом, пап, ты же написал завещание… мы знаем, что оно где-то здесь. Ты же все пополам разделил, правда? Наследство? Пансионат пополам – мне и Гене? Или все достанется только мне? — сверкнула жадно глазами Маргарита Васильевна.
Лена едва не ахнула. Вот оно что! Они охотятся за завещанием! Они уверены, что старик уже все разделил, и хотят заполучить документ, чтобы контролировать ситуацию.
— Какое… завещание? – с искренним удивлением в голосе пробормотал Василий Иванович. — Я ничего… не делил, ничего не завещал! А вы меня уже похоронить готовитесь? — нахмурил брови Пионов - старший.
— Ну, дед, что ты в самом деле? Придумал тоже мне… — засмеялся Геннадий, но в его смехе не было веселья. – Мы же родные! Просто интересуемся, хотим знать. И собаку твою, Федора, мы нашли, не волнуйся. Дома, все у него хорошо.
Лена сжала кулаки. Какое наглое вранье!
— Феденька… дома? – в голосе старика послышалась надежда.
— Конечно! – подхватила Маргарита. – Здоровый, веселый! Во дворе бегает! Па перине спит, питается как король! Тебя ждет!
Больше Лена не могла слушать эту ложь. Она поспешно выскользнула из палаты, опустив голову, делая вид, что усердно трйт пол. Ее сердце бешено колотилось. Теперь она все поняла. Родственники врут старику, чтобы выведать, где завещание, и хотят забрать его домой, где он окажется полностью в их власти.
Вечером того же дня она зашла к Андрею. Сосед открыл дверь, на ходу застегивая рубашку. За его спиной в кресле-каталке сидел его отец, Иван Петрович, добродушный мужчина с мудрыми глазами.
— Леночка, заходи! – обрадовался он. – Андрюша, чего в дверях гостью держишь?
— Папа, мы дело обсуждаем, – смутился Андрей.
– Какие могут быть дела? Дело – чай пить с пирогами! Марья Ивановна, соседка, напекла. Заходи, дочка, расскажешь, какживешь, там твой пес поживает?!
Лена улыбнулась. В этой квартире было уютно и тепло, а сама атмосфера так не похожа на больничную атмосферу интриг и сплетен. Девушка села за стол, взяла предложенную чашку и выложила Андрею все, что услышала.
— Они лгут ему в глаза, Андрей! Говорят, что Федя дома и все хорошо! И все говорят о каком-то завещании, которое якобы написано пополам!
Андрей слушал, нахмурившись.
— Значит, они уверены, что завещание существует, но не знают, где оно. Или что в нем написано. Этот код… Лена, я проверил. Это номер банковской ячейки или домашнего сейфа. Там может храниться что угодно – и завещание, и деньги, и ценности.
— Что же мне делать? – в отчаянии спросила Лена. — Я не могу молчать! Василий Ивангович имеет право знать, что его Федя спасен и что его родственники – вруны!
— Сказать ему – рискованно, — заметил Иван Петрович, мудро качая головой. — Старик больной, может не выдержать потрясения.
— А не сказать – еще рискованнее! – горячо возразила Лена. – Они его домой заберут и… я не знаю, что с ним сделают! Он один, беззащитный!
Андрей внимательно посмотрел на Елену. Он видел в глазах подруги детстване просто любопытство, а искреннее участие и жалость.
— Ты права, – сказал Андрей. — Пионов должен знать правду. Но говорить нужно осторожно. Выбери момент, когда он будет в относительно хорошем состоянии и когда рядом точно никого не будет.
Лена кивнула, чувствуя, как на ее плечи ложится тяжелая ответственность. Судьба одинокого старика и его верного пса теперь была в ее руках.
— Хорошо, – твердо сказала она. – Я все ему расскажу, как только подберу удачный момент.
Лена попрощаласьс соседями и вышла на улицу, чтобы сбегать в магазин за свежей печенью для Фредерика. Вечер был тихим и теплым. Она шла из магазина домой, к Феде, и думала о том, как странно переплелись их судьбы – сироты, потерявшей родителей, и старика, потерявшего веру в собственную семью. И в этой странности было что-то очень правильное.
«Держись, Василий Иванович, – мысленно сказала она. – Завтра ты узнаешь, что ты не один. У тебя есть я. И у тебя есть Федя».
*****
Решение было принято, и теперь Лена чувствовала себя как сапер на минном поле. Одно неверное слово – и эмоциональный взрыв у больного старика неминуем. Весь день она ходила по больнице, как на иголках, поджидая подходящего момента. И он представился ближе к вечеру, когда дежурный врач, сделав обход, объявил, что состояние Василия Ивановича «стабильно тяжелое, но с тенденцией к улучшению».
«Ну, стабильность – признак мастерства», – попыталась подбодрить себя Лена и, набравшись духу, вошла в палату 314.
Василий Иванович лежал с закрытыми глазами, но дыхание его было ровным, спокойным.
— Василий Иванович? – тихо окликнула его Лена. – Вы не спите?
Старик медленно открыл веки.
— Девочка моя… Нет, не сплю. Сны… стали тяжелыми. Все родственники во снах снятся… с распальцовками.
Лена грустно улыбнулась. Она присела на стул рядом с кроватью.
— Василий Иванович, мне нужно Вам кое-что сказать. Очень важное. Но Вы только, пожалуйста, постарайтесь не волноваться. Дышите глубже, хорошо?
Василий Иванович с интересом посмотрел на нее.
— Говори, милая. От тебя… только хорошее слышу. Ты одна… тут по-человечески со мной.
— Речь пойдет о вашем внуке, Геннадии, – начала Лена, следя за его реакцией. – И о вашем верном друге – о Феде.
Лицо старика дрогнуло.
— Федя… Где он? Гена говорил… дома.
— Геннадий Вам солгал, – твердо сказала Лена, глядя старику прямо в глаза. – Федя не дома. Я нашла его возле магазина в тот самый день, когда Вас увезли в скорой. Нашла, привязанным к забору, под палящим солнцем, почти без сил. Он мог умереть от жажды.
Василий Иванович побледнел. Его рука сжала край одеяла.
— Что?.. Не может быть…
— Может, – мягко, но настойчиво продолжала Лена. – Я сама его нашла. Я его забрала. Федя сейчас у меня дома. Он жив, здоров, хорошо кушает и очень-очень скучает по Вам.
Слезы медленно потекли по щекам старика. Но это были слезы облегчения и гнева.
— Жив… Слава Богу… А Генка… мерзавец...
— Он приезжал ко мне, требовал отдать собаку, – продолжала Лена. – Но Федя на него рычал, не подпускал к себе. А потом Геннадий потребовал отдать ему ошейник и добавил, что Федя ему без надобности. мол, могу оставить себе, если такая сердобольная.
Василий Иванович замер, и в его глазах вспыхнул огонек понимания.
— Ошейник?.. Нашел… Значит, ты нашла.
— Да, – кивнула Лена. – Я нашла бумажку с цифрами. И еще кое-что узнала. Андрей, мой друг из полиции, выяснил, что это номер банковской ячейки.
Василий Иванович медленно, с трудом кивнул.
— Верно… Ячейка. Но… не спеши радоваться, дитя мое. Там нет… ни денег, ни завещания.
Лена удивленно всплеснула руками.
— Как нет? Но они же все… Геннадий, Маргарита… все говорят о каком-то завещании, о наследстве! Они уверены, что Вы все разделили пополам!
Старик горько усмехнулся, и это был самый искренний звук, который Лена слышала от него за все время.
— Какое там завещание… Какое наследство… Они… как стервятники. Ждут, когда же… я откину копыта. Дочь моя, Маргарита… всю жизнь дурочкой была. Думает, будто ей до сих пор двадцать лет. Все летает в облаках, платья какие-то дурацкие надевает, на кавалеров молодых пялится. Выглядит смешно! Стыдно мне за нее, — тяжело вздохнул старик. — А внук… Гена. Хищник. Один пансионат на уме. «Снеси, дед, построй новое! Деньги делать надо!» А для меня… это не деньги. Это – память. Там я с Люсей познакомился… моей покойной женой. Там молодость прошла. Все… как было, так и оставил. Но они не понимают.
Он замолчал, переводя дух. Лена молча ждала, понимая, что старик выговаривает свою боль, накопившуюся за долгие годы.
— В сейфе… не сокровища, – продолжил он, и голос его стал тише и душевнее. – Там… командирские часы отца. Он с ними войну прошел. Ювелирные украшения матери и Люси… недорогие, но… самые любимые. Портсигар… советской эпохи. Янтарные настольные часы… Безделушки. Милые сердцу безделушки. Вся моя жизнь… в той ячейке. А они… они готовы убить из-за этого? – его голос дрогнул от обиды и неверия.
— Боюсь, что да, — честно ответила Лена. — Они хотят забрать Вас из больницы. Доктора не выписывают, но они настаивают. Я думаю… они хотят, чтобы Вы… не выздоровели.
Василий Иванович откинулся на подушку и долго смотрел в потолок. В палате стояла тишина, нарушаемая лишь равномерным тиканьем часов. Казалось, он перебирает в уме всю свою жизнь, все разочарования, всю боль.
И вдруг он повернул голову к Лене. В его глазах горел странный, решительный огонек…
«Секретики» канала.
Рекомендую прочитать