Все главы здесь
НАВИГАЦИЯ
Глава 31
Когда они затушили окурки и вернулись к дому, Рустам снова ушел в свою комнату, а Николай остановился у топчана. На лице его играла едва заметная улыбка — и задумчивая, и теплая одновременно.
Нина заметила это сразу, стоило ему присесть. Она взглянула на него испытующе, с легкой улыбкой:
— Ну что, Коля… видно по тебе, что разговор был интересный.
Николай взял со стола пиалу с остывшим чаем и, помолчав, сказал:
— Нина, Рустам сегодня встретил девушку… русскую. Дважды подвез ее в городе. Теперь вот сердце у него бьется, и глаза светятся… очень волнуется, что Василя будет недовольна.
Нина прищурилась, кивнула, и в ее взгляде мелькнуло что-то доброе, почти материнское:
— Она его мать. Правильно волнуется. Ничего, все решится.
Николай вздохнул, поставил пиалу на стол и добавил тихо:
— Эх, Нина. Ты же знаешь историю Рустама. Опять русская… понимаешь? Боится он! Снова страдать не хочет. Его память услужливо подносит ему именно те воспоминания.
Нина улыбнулась мягко и сказала так, будто сама себе:
— Любовь не спрашивает национальности. Главное — чтобы счастливы были. А Василя хорошая. Это отец против был. Так нет его нынче.
— Возможно, ты и права, Нина! Пойдем отдыхать, — предложил Коля и так посмотрел на Нину, что у той по коже побежали мелкие мурашки.
Она склонила голову и подала ему руку…
…Дни побежали быстро, и не заметишь, как утро сменяет вечер. Коля уходил рано, приходил поздно, но всегда с той светлой усталостью, в которой чувствуется сделанное дело.
И вот как-то за ужином он вдруг сказал Нине, словно между прочим, но в голосе звенела скрытая тайна:
— Сегодня, как только стемнеет как следует, пойдем с тобой в лагерь. Я тебе кое-что покажу.
Василя тепло улыбнулась:
— Сходите, Нина-апа. Вам понравится! Лагерь хороший, добротный. Шефы не поскупились — отстроили на славу.
Около одиннадцати вечера они вышли в прохладную июньскую ночь и пошли по привычной дорожке, но вскоре Коля неожиданно свернул, и под ногами зашуршал асфальт.
Впереди вдруг показался длинный белый забор, за которым темнели кроны тополей. У ворот стоял небольшой домик с окошком, освещенным тусклой лампочкой.
Из домика вышел приветливый узбек в темной рубахе и в тюбетейке. Коля поздоровался с ним, перекинулся парой слов по-узбекски — и ворота без лишних расспросов распахнулись.
Они пошли вниз по главной аллее. Тишина вокруг, лишь ночные сверчки да запах влажной листвы.
Нина вдруг замедлила шаг, и сердце ее дрогнуло — все здесь было до боли знакомо. Корпуса в полутьме, аккуратные клумбы, пустая эстрада в глубине. Наверное, все советские лагеря были похожи друг на друга, и все же в каждом живет свое детство. Нина словно стала снова маленькой, босоногой девчонкой, бегущей с пионерским галстуком на шее.
Она огляделась, не удержалась от улыбки и возгласа:
— Господи, как похоже… Все лагеря, наверное, одинаковые.
Она повернулась к Коле:
— А ты был в лагере когда-нибудь? Я имею в виду — в детстве.
Он засмеялся тихо, словно сам над собой:
— Да что ты, Нина… Я в них все детство, всю юность провел. Сначала пионером, потом помощником вожатого, затем вожатым. Лагерь — это моя стихия. Я ж собирался быть учителем физики. Да только оно по-другому обернулось. Стал подавать надежды уже на первом курсе. Ну как-то так… Ты все знаешь.
Нина вдохнула запах мокрого, только что политого асфальта, сырой хвои, услышала стрекот сверчков и улыбнулась:
— Господи, как в детстве! Я всегда ездила в Кристалл. Слышал о таком?
Коля пожал плечами.
— Да, ты прав: их очень много было, — продолжила Нина. — Сначала с сестрой ездила, потом Галя повзрослела, и я стала ездить одна. Ой, как же это все здорово было! Шмотками менялись, красились, пастой мазали друг друга, любовь крутили. Конкурсы, сценки, смотры! Бассейн, река, лес рядом! —
Нина тихонько засмеялась.
— Помню, помню эти линейки утренние, — вторил ей Николай, — песни под гитару у костра, спортплощадки… Все то же самое, что и тут. Лагерь — это будто целый мир отдельно от той жизни, которая в городе… такой родной, простой…
Нина слушала его, и глаза ее светились мягкой улыбкой.
— Точно, точно! — сказала она тихо, оглядываясь на аккуратные корпуса, на фонари вдоль аллеи.
— С некоторыми ребятами из лагеря я до сих пор общаюсь. Общался… Для меня это особый мир, Нина. Мой любимый мир. Ты даже не представляешь, как я жду лагерь. Как я обрадовался, когда узнал, что здесь есть лагеря!
Он помолчал, словно собирая мысли, и добавил:
— Дети, шум, конкурсы, смех, вся эта суета… Это же не просто работа. Это как будто снова молодым становишься. Я словно напитываюсь этой энергией — и хватает мне ее до следующего лета.
Нина остановилась, пригляделась к его лицу, к тому, как оно оживилось при этих словах, и в груди у нее даже кольнуло что-то похожее на ревность: ну вот, дети, лагерь, песни — и он весь светится, а рядом она, больная, уже с другим грузом за плечами… Но тут же ревность растаяла, уступив место гордости.
— Ты удивительный, Коля, — сказала она мягко. — Не каждый сумеет радоваться жизни так, как ты. Даже после всего, что с тобой случилось. Даже здесь, в этой глуши.
Он посмотрел на нее долгим взглядом, и в нем была нежность, почти мальчишеская, и тихая решимость, как будто он хотел ей доказать, что никакая болезнь, никакая тоска не смогут перечеркнуть то, что у них есть.
Они шагали по широкой аллее, по обеим сторонам которой темнели высокие чинары — шелестели тихо, словно шептались между собой. Коля вдруг свернул к одному из корпусов. В нос ударил запах свежей краски и дерева — недавний ремонт.
Все было готово к приезду ребят.
— Я сам, наверное, до конца жизни буду лагерным мальчишкой. Сколько смен я в Подмосковье провел — не счесть. И теперь, вот уже третий год, каждое лето работаю здесь.
Они отошли от корпуса, и Коля повел Нину дальше по аллее. Вскоре впереди в темноте появилась круглая площадка с деревянной сценой и лавочками, расставленными полукругом.
— Вот тут, — сказал Коля с особым теплом. — Здесь проходят концерты, конкурсы, праздники. Знаешь, когда дети выходят сюда — глаза горят, смех такой звонкий… Кажется, будто сам становишься моложе. А дети, Нина, какие талантливые. Все умеют! Поют, танцуют, такие сценки придумывают. Костюмы из ничего делают. Нина! Однажды так сказку Пушкина инсценировали, — Коля покачал головой. — На новый лад. Ой, Нина! В первый год было, а я до сих пор вспоминаю. А еще танцевальные коллективы приезжают из Навои. Как танцуют, Нина! И национальные танцы, и современные. Я так люблю андижанскую польку. Ты слышала когда-нибудь эту мелодию?
Нина удивленно покачала головой:
— Нет! Но уже хочу!
— Нина! Ноги сами в пляс идут. Ты знаешь, я попросил их руководителя, и она меня научила. Я могу, Нина. Я тебе обязательно покажу.
— Как здорово! Я тоже хочу научиться танцевать!
Нина поднялась на сцену, постояла посреди пустого пространства, посмотрела в темноту, где угадывались ряды лавок. И неожиданно почувствовала, как по телу пробежала дрожь воспоминаний: костры, отрядные песни, первый танец, смех до боли в животе. Она прижала ладонь к груди и тихо прошептала:
— Все вернулось. Коля, я словно снова девчонка…
Он смотрел на нее, и в его глазах было что-то очень мягкое, почти мальчишеское.
— В этом и есть сила лагеря, — сказал он. — Здесь прошлое и настоящее сливаются так, что не понимаешь, сколько тебе лет. Тебе столько, на сколько ты себя ощущаешь.
Они замолчали, каждый со своими мыслями, но молчание было светлым, как вечерний воздух вокруг.
Они пошли дальше медленно, и лагерь словно открывался им шаг за шагом.
Татьяна Алимова