(Продолжение. Все опубликованные главы здесь)
И права оказалась княжна.
Вечером того дня, когда по городу уже разнеслась печальная весть, когда ярмарка опустела раньше времени и торговцы закрыли лавки до утра, когда все собрались провожать сынов Тверди в далекий — и самый необычный из памятных жителям города — поход, Василиса отыскала ошуйника.
— За главных остаемся, — сказала она. — Я, ты да Накрут.
— Ничего не попишешь, — вздохнул боярин. — Слово дадено, ответ держать надобно.
— Я и не спорю. Об одном хочу попросить… Башня Наума осиротела, а в ней сейчас находятся люди, от которых многое зависит. Я знаю, отец не поверил бы мне. Он считает, что во всем виноват Наум, он и Упряму верить не хочет…
— Ну, если бы не верил, то не случилось бы сегодня то, что случилось, — улыбнулся боярин.
— Я о другом. Дядька Болеслав, усиль охрану башни. Вся надежда наших врагов сейчас — убить людей, которые там. Я уверена, что ночью будет еще одно нападение.
— Уже усилил, — сказал Болеслав, — Не стал дожидаться, пока князь-батюшка решится. Отправил всю сотню, в которой Лас состоит.
— Спасибо. Но как ты понял?
— Вас, молодых, поди пойми! Держите старших за из ума выживших, должно быть. Все сами сделать хотите, скрываете… Пока тяжелой дланью не напомнишь, что отцов слушать надо, — ни за что не откроетесь.
— Звонка? — догадалась княжна. — Проговорилась.
— Еще бы смолчала! Та дочь плоха, что отцу не доверится. Тем паче после трепки… Да ты не дуйся, Велиславна, а коли дуться — так лучше на себя. Давно бы все поведали.
— А кто бы поверил? — возразила княжна. — Отец до сих пор не хочет слушать.
— Не может! Сегодня уж началось разбирательство, да сама видишь, как все закрутилось. Ладно, айда на пристань. Проводим дольников — вернемся и подумаем, как быть. К Непряду я пару ловких пареньков приставил, чтоб следили, над вендским подворьем тоже надзор учредил. Но что с Бурезовом делать — это купно с Накрутом думать станем.
— А он тоже знает?
— Еще бы нет! Он-то первый и приметил, с какими хитрыми лицами вы, три подружки, ходите. А своих домашних он в строгости держит. Милочку, конечно, пуще жизни любит, но ежели отшлепать надо — не остановится.
Вот так, проболтались подружки. Но Василиса не злилась на них. Слово отца священно… А, кроме того, легче на душе стало. Велислав усомнился бы в ее рассказах, Бурезов бы все переиначил и опять запутал правителя. Но прямолинейный Болеслав и молчаливый, себе на уме, Накрут, куда меньше сомнениям подвержены. Не им глаза от правды отводили, в уши ложь вливали.
И очень хорошо, когда есть на кого положиться.
* * *
Лицо у князя было таким, что душа поневоле в пятки уходила. Можно быть тысячу и тысячу раз правым — встретив такой взгляд, почувствуешь себя лжецом.
— Выживет? — спросил он волхва, кивнув на дверь, за которой остался Светорад.
— Конечно. Он просто истощен, и это делает раны особенно опасными, но я умею лечить чародеев. Доводилось… Ты только вели полковым целителям не переусердствовать. Здесь одними травами не обойдешься, чародею подпитка силой нужна. Я нашел для него источник — и самое страшное теперь позади.
— Не торопись разносить радостные вести, — вздохнул Велислав. — Для всех нас самое страшное только начинается. Что скажешь? — обратил он взор на Упряма. — Кто бы ни был виноват, мы должны решать, что делать. Какое бы имя ни носил враг, он своего добился. Лоух проехал до Дивного беспрепятственно, в сопровождении почти всей Охранной дружины, а удар пришелся по Светораду. По всем нам!
— Светорад жив, — с робкой надеждой сказал Упрям.
— А толку нам теперь с того? Дольная дружина — вот что значение имеет. Вся собрана, воины наготове стоят за городом. Все впустую… ведь ты, конечно, не умеешь пользоваться тайными тропами? Нет? Ну вот… — Помолчав, князь добавил: — Я должен связаться с Ладогой и обо всем рассказать. Я не стану называть Наума предателем, но это теперь уже не имеет значения. Не завтра, так послезавтра сюда нагрянет весь Совет. Великий князь ладожский сместит меня с престола, а уж после чародеи установят истину.
— Нет, княже, — возразил Нещур. — Чародеи посадят на престол наместника и отсюда в Угорье умчатся. Да, видно, опоздают…
— То-то и оно! — воскликнул Велислав. — Потому я и не спрашиваю у вас двоих, можете ли вы немедля Наума вернуть, можете ли чем-нибудь совершенно невиновность его доказать. Ибо все это уже неважно. Наум или Бурезов — или кто-то еще — своего добился!
Упрям вдруг понял, что за личиной сдержанного гнева Велислав прячет отчаяние. Что он сейчас и сам не знает, для чего говорит с двумя людьми, стариком и отроком, которых подозревает если не в преступном, но невольном пособничестве предателю.
Увидел это и Нещур. Но если ученику чародея стало еще страшнее, то волхв, казалось, что-то придумал.
— Тайными тропами мы не владеем, княже, — сказал он. — Но, быть может, сумеем помочь.
Велислав приподнял бровь.
— Пока что ничего не обещаю, — продолжал Нещур. — Упрям, помнишь заклинание, которым ты меня сюда перенес? Я ведь и правда до ума его доведу, там работы — раз плюнуть. Созвучие привнести, выровнять — это я умею, чай, в песнопениях смыслю. И будет оно работать, как надлежит.
— Что же, для всей дольной дружины люльки сколачивать? — удивился Упрям.
— Зачем? Есть уже все, в готовом виде. Весь причал на Дону в кораблях…
Упрям даже покачнулся от неожиданности предложения.
— Да ты что, Нещур! Где столько силы взять?! Таких источников ни у одного чародея нет. Если только Совет Старцев всем составом да с помощниками звать…
— Можно созвать, — согласился Нещур. — И дожидаться, пока чародеи соберут все свои источники воедино — если вообще согласятся. А это тоже вопрос, ведь если совокупный источник иссякнет, все они без силы останутся. Но можно и вспомнить о подарке Востока.
Перо! С которым, по словам волхва, полгорода можно на воздух поднять.
— Разве его хватит? — спросил Упрям, уже ощущая, однако, знакомый задор, какой охватывал его каждый раз, когда он увлекался необычной мыслью, например, в ходе войны с крапивой. Правда, далеко не всякая необычная мысль оказывалась удачной. Но ведь теперь подал ее умудренный жизнью, многоопытный волхв!
— С избытком, — ответил Нещур. — Иначе и быть не могло. Я думал над смыслом подарка. Восток ведь знал, что с его помощью самого главного не сделаешь: Наума не вернешь. Может, даже и не найдешь. Но напрасным дар быть не может. Восток знает многое о грядущем, он — сокол мудрости и свершений. Он знал, что придет день, когда тебе потребуется чудо. И он его тебе дал.
— Значит… по воздуху, аки по воде?
Нещур кивнул.
— О чем это вы? — насторожился князь.
— О том, что наш юный друг может превратить все корабли, стоящие сегодня на Дону, в самолеты. И довести их до Ромейского Угорья. Покажи князю перо, Упрям.
Ученик чародея сунул руку за пазуху и нащупал дар Востока. По руке, по всему телу, здоровому, но начисто лишенному волшебной силы (оказывается, он так привык к ней, даже не умея толком пользоваться, что теперь чувствовал себя голым), растеклось приятное тепло. Перо пообтрепалось, но все равно сияло прекрасным золотым блеском.
— Это дар высших сил, — сказал он. — Второй день как он при мне, а я и подумать не смел…
— Человеческий ум не привык мыслить о великом, — кивнул Нещур. — Потому тебе и не приходило в голову, каким огромным количеством магии ты располагаешь. Нужно пережить потрясение, чтобы по-новому взглянуть на вещи.
— А ты пережил? — спросил Упрям.
Волхв улыбнулся:
— Конечно. Я всегда боялся высоты, а сегодняшним утром… я полюбил летать. Если бы не раненые, я с удовольствием отправился бы с вами. Однако тебе следует поторопиться. Дары богов предназначены для одного свершения, чудеса происходят лишь единожды — и в нужное время.
— Погодите, — прокашлявшись, воскликнул князь. — Вы что, всерьез думаете, что я соглашусь на это безумие?
— Выбор у нас, кажется, невелик, — заметил волхв.
— Вот так запросто отдать дружину на произвол юнца, который, быть может, мечтает окончательно погубить княжество?
— Велислав Радивоич, — не стал обижаться Упрям. — А очки-духовиды у тебя при себе? Давай я тебе расскажу, как Нещур в Дивный прилетел и что я сделаю с кораблями. Ты мне вопросы будешь задавать, а я отвечать. И если хоть заподозришь, что появилось облачко лжи, — руби мне голову прямо на месте. Я тебе слова против не скажу.
— Да уж, наверное, поздно будет говорить, — непроизвольно усмехнулся князь.
* * *
Велислав Радивоич никогда не давал своей дружине скучать. Сколь угодно прочен мир — воины всегда в учении. Полки сменяли друг друга на границах, вернувшиеся отдыхали и вновь отправлялись в поля — хоть потешно, но воевать. Так что сбор дружины неподалеку от города никого не встревожил: новый переход затевается, только и всего. Слухи о том, что переход будет отнюдь не учебным, возникли еще вчера, но, поскольку о положении дел в Ромейском Угорье народ не знал, никто в них и не поверил. Сегодня же весть быстрее пожара облетела город. Люди бросали дела и спешили к причалам — почему-то войско собиралось там. Повидать напоследок родных, пожелать удачи друзьям, просто подбодрить бойцов — все же славяне, все свои. Необходимость похода связывали с принцем Лоухом — и, в общем, не ошибались, хотя домыслов, понятное дело, разошлось море. У тех же, кто знал правду, не было ни времени, ни, что таить, малейшего желания будоражить народ рассказами.
«Быть может, это и неправильно, — думал Велислав Радивоич, озирая дивничан, пестрым ковром укутавших половину причала. Вторую половину, чтобы обеспечить дольникам свободный проход к кораблям, держали в оцеплении болеславичи. Князь слушал взволнованный голос народа и все острее чувствовал свою вину. — Нельзя правителю что-то скрывать от людей. Нельзя отговариваться тем, что-де не поймут, не примут… Продержи народ вот так поколение-другое — тогда действительно перестанут понимать и принимать. Нет, недостойно это славян!..»
На Упряма, летающего в своем котле от ладьи к ладье и размахивающего пером, поглядывали, особенно когда он ловко огибал мачты и нырял под канатами, но не слишком удивлялись: ученик чародея как-никак — самого Наума, болезного. Небось, и не то ещё умеет.
«На Бурезова, пожалуй, смотрели бы больше, — подумалось князю. — Упрям свой, а тот за десять лет так и остался пришлым. Упрям, Упрям… ты чист, я вижу, но оправданна ли вера твоя? И если да — то не сам ли ты виноват в моих сомнениях, коль скоро не поведал мне сразу всего? Однако я не буду тебя упрекать. Моей вины ничуть не меньше. Я ведь сам подтолкнул тебя к молчанию, когда велел ни слова никому не говорить. В час, когда о людях надо было думать, — за престол испугался. За себя на престоле…»
Упрям взлетел повыше и помахал сияющим пером: все готово. Велислав подал знак.
Стройными рядами дружинники загрохотали по доскам причала, по сходням. Красиво, как на смотре, шли — в ожидании ладожских чародеев все равно нечем было заняться, вот и начищали брони да оружие.
Крики толпы стали радостными. Занятное свойство у людей — в любом настроении вид воинов, защитников родины, ровно сладость на сердце проливает. И не только у простого народа — в душе владыки тоже расцветает необычное восторженное чувство. Вятшие идут!
Велислав тронул пятками коня и выехал на всеобщее обозрение. Когда последние воины взошли на палубы, поднял руку — покров тишины спустился на причалы.
— Народ Тверди! В далекой вендской земле, в Угорье Ромейском, беда стряслась. Все вы, твердичи, слышали про хана Огневой Орды — обрушил нечестивец полчища на Угорье. По вендам прошел, славянам грозит. Ладога кинула клич о дружине соборной — можем ли остаться в стороне мы, когда кровь братьев наших льется на Западе? Можем ли предать их, когда есть у нас чудо чудное, диво дивное — перо волшебное, что перенесет полки над землею и карою небесною обрушит на мерзкого хана, булгарами отринутого! Не за наживу, не за тщеславие на битву идем — за честь Тверди и жизнь братьев! Благословите нас, боги благие, благослови нас, народ честной!
Опять не все сказал. Но поздно — в такой миг уже не признаешься, что оставляешь город под предательством. И все равно ведь остаться нельзя. Не простится правителю, который от боя уклонился.
Причалы взорвались согласным гулом. Запели волхвы, из каждого дивнинского святилища прибывшие. Пели «Восхваление светлым богам», для всех служений единое.
К Велиславу приблизились Василиса, Болеслав и Накрут. Князь возложил на голову дочери венец — она главной остается. Этим можно было бы и ограничиться, но, памятуя слова Бурезова о том, что княжна может находиться под влиянием чар (и чувствуя себя последним подлецом), скипетр — знак власти — подал одеснику. Ему в отсутствие князя власть осуществлять. На случай, если не вернется правитель…
«Вернусь, — подумал Велислав, поднимаясь по сходням. — Конечно, вернусь. И разберусь во всем».
Только сначала нужно отдохнуть от тайн и загадок. Как ни страшна война, именно она закаляет дух. И хорошо, что, пусть ненадолго, впереди ждет хрустально ясное будущее, где все будет понятно и просто…
* * *
Поскрипывали мачты, хлопали на ветру паруса. Бока ладей казались несоразмерно большими, с днищ до сих пор стекала вода. Каждый звук с небывалой ясностью разносился в небесной тиши.
Дружинники разделились примерно поровну: часть, спасаясь от головокружения, сбилась на середине палуб, остальные не отходили от бортов. Кто зачарованно смотрел вниз, кто вглядывался в даль, не сдерживая восторженной улыбки.
Здесь не было качки. Ладьи шли на удивление ровно и даже под порывами ветра, нагнетавшего паруса до звона, не давали крена.
Ладей было восемьдесят. Двадцать восемь боевых, длинных и стройных, с горделивыми носами, вырезанными в виде конских голов, — крепкогрудые красавцы, снабженные бивнями таранов. И пятьдесят две торговые посудины — широкие, пузатые, с высокими бортами.
Князь мог бы взять и больше, положение властителя позволяло в случае опасности не только просить, но и требовать помощи, но прочие корабли были не в лучшем состоянии: прибывшие на них купцы намеревались заняться ремонтом под конец торгов, когда будет чем оплатить работу знаменитых дивнинских корабельщиков.
Но большего дольникам и не требовалось — на каждом судне разместилось в среднем по сотне воинов. В доле пошла не только Старшая дружина, но и полки союзных половцев и полян.
Кормчие, пообвыкнув, принялись упражняться в управлении полетом. Сперва осторожно, потом все смелее. Упрям не додумался бы, но Нещур подсказал, что можно заклинание «перетягивать» по частям. Старый волхв пожертвовал для похода свой посох, еще отлично «помнивший», как править в воздухе, и Упрям перетянул его круговые движения на паруса, пологие — на правила, а махи, задававшие высоту, — на якоря. Теперь каждая ладья могла лететь так, как нужно именно ей.
Движения правила разворачивали судно влево-вправо, подъем и спуск якоря заставляли взлетать под облака или никнуть к земле. С парусами получилось труднее: хотя управление скоростью зависело только от площади паруса (распустили — быстрее, подобрали — медленнее), кормчие долго не могли привыкнуть, что направление воздушных потоков никак не влияло на полет. И каждый раз, стоило ветру измениться, налегали на правила, норовя подставить борт под ветер. Из-за этого две ладьи чуть не столкнулись, после чего князь велел передать, чтоб корабли разошлись подальше.
Леса внизу не плыли — неслись. Низкие облака, удивительно четкие в косых лучах заката, сменялись над головами одно за другим.
Красивыми они были, облака. Серые с теневой стороны, с другой они были расцвечены с радужной яркостью — золото и красная медь всех оттенков растекались по их белизне. И летела, стремилась в костер заката армада кораблей. Несокрушимая сила, вид которой наполнял сердце гордостью и восторгом. Крутобокие ладьи с сотнями воинов в жаром горящих кольчугах, с грозным отблеском заката на концах копий. И впереди — Упрям в неизменном котле.
С этим он уже ничего поделать не мог. Кормчие могли сколько угодно править полетом, но для того, чтобы корабли летели, должен был лететь и котел. Оставалась, правда, возможность прочесть заклинание и стать на палубе одной из ладей, но делать это ученик чародея просто побоялся — мало ли что с котлом случится без присмотра. А вещь ценная. Даже полюбившаяся…
Зелья в нем, конечно, уже никому не варить никогда. Котел ничего не станет делать, кроме как летать. И все равно… привык Упрям к нему!
И теперь, хотя и надавали ему подушек, страдал, предчувствуя затекание конечностей и ломоту в спине.
Проскочила внизу деревенька. Несмотря на поздний час, жители ее толклись на темнеющей улице. Праздник у людей, что ли? Пляшут вроде…
Закат отгорал.
Подгребая посохом Нещура, Упрям приблизился к княжеской ладье.
— Велислав Радивоич! Корабли желательно на воду сажать. Будет там поблизости озеро или река?
— Едва ли, — ответил князь. — Там есть ручьи, текущие с гор, но нам они не подойдут.
— Жаль. На земле ладьи лягут. Впрочем, я могу остаться в воздухе, и пусть кормчие подвесят корабли, скажем, на высоте локтя.
— Увидим на месте.
Кажется, князю не хотелось говорить.
— Велислав Радивоич… я хотел сказать…
— Не надо. После.
Помолчав, ученик чародея спросил:
— Сколько нам времени нужно? Я этих мест не знаю — не скажу, где мы.
— Сверху и я их не узнаю, — пожал плечами князь. — Но, думаю, к утру будем в Угорье.
Леса под днищами тонули во мраке. Облака редели, и в небе одно за другим распускались созвездия.
Люди на палубах быстро привыкали к полету. Кутались в плащи и ругали кормчих, если тем приходило в голову испробовать какой-нибудь особенно замысловатый поворот, но в целом настрой был приподнятым. Слышались разговоры и смех, потом где-то запели, на других ладьях подхватили. Песня была веселая, но лихая, разбойничья: о жизни вольной, коне буланом да мече булатном, о золоте звонком и жемчуге самокатном, о девках красных и о пиве хмельном. Упрям никогда бы не подумал, что дружинники станут петь такое. Правда, слова «купчина пугливый» и «мытарь трусливый» заменяли на «вражину» и «татя», но суть от этого не слишком менялась.
Князь, меряя шагами площадку на носу ладьи, разговаривал с кем-то по «петушку».
Кормчие подравняли движение до скорости ветра, и стало совсем спокойно. Если бы не редкие облачка, призрачно белеющие снежными комьями в лунном свете, да серебристые змейки речек внизу, могло показаться, что армада стоит где-то в тихой заводи.
Упрям, найдя наконец удобное положение, не заметил, как задремал. Даже обнаружив себя дома (почему-то на крыше овина), не сразу понял, что это сон. Сообразил, только когда к нему взобралась по приставной лестнице Крапива. Все такая же бледная, со спутанными волосами-стеблями. Слегка поддернув рубаху, села рядом и какое-то время молчала, любуясь луной.
— Ты как здесь оказалась? — спросил ученик чародея.
— И тебе поздорову, — грустно ответила девушка, и Упрям почувствовал укол стыда. — Пришла. По лесенке вот.
— Да нет, я имею в виду — как во сне моем очутилась? Я ведь далеко.
— А я сильная. Очень сильная. И любовь помогает — будь ты на другом краю земли — все равно дотянусь.
Упрям поежился.
— Крапива, послушай… Ты девушка славная, красивая… но то, о чем ты думаешь, невозможно.
— Почему? — с детской непосредственностью удивилась Крапива, но, вспомнив что-то, кивнула головой, опечалившись: — Да, Пикуля говорил, что ты меня не любишь. Но нет, он не так говорил! Он сказал: ты не можешь любить меня. А я подумала, он врет. Он злой, Пикуля, и я подумала: завидует, вот и врет.
— Нет, Пикуля никогда не обманывает. Он не злой. Суровый только, но хороший.
— Он кричал на меня…
— Ну, раздражается порой, — пожал плечами Упрям. — Так на нем вишь, какое хозяйство, от зари до зари в трудах. Сегодня вон даже днем проснулся… Кажется, эти три дня он и не высыпается вовсе.
— Хорошо. Я не люблю, когда кто-то злой. Вот орки — они злые, правда?
— О да, очень…
— Я одного съела. Такая гадость!.. Упрямушка, а зачем живой орк в башне? Обидно: мне нельзя, а его пустили. Можно, я его съем?
— Ни в коем случае. Он… не очень злой. И обещал нам помочь. А что в башне приютили… так он же весь — какой есть. А ты… на заднем дворе растешь.
— Где создана, там и расту. Только мне все равно. Расти и там можно, а духом в доме быть. Да мне неважно где — лишь бы с тобою рядом, любый мой!..
Она потянулась к Упряму, и тот поспешно отодвинулся.
— Крапива! Я хотел сказать, что Пикуля совершенно прав. Люди и духи… несовместимы.
— А овинник рассказывал, что очень даже совместимы! — воскликнула девушка, — Он, говорит, со многими совмещался, не сосчитать.
— Трепло он, овинник! Ты его поменьше слушай. Лучше вон Пикуле помоги, будет у него время — он и поговорит с тобой, уму-разуму поучит.
— А я хочу у тебя уму-разуму учиться.
— Ну… учить, конечно, могу. Но не больше того. Пойми, Крапива, я не стал бы тебя обманывать. Ты мне очень нравишься… — Она снова попыталась прильнуть к его плечу, и он был вынужден опять отодвинуться, уже с опаской поглядывая на край — крыша, понятно, не бесконечна. — Но мы не можем быть мужем и женой.
— А как это — быть мужем и женой?
— Это… ну, видишь, ты таких простых вещей не знаешь!
— А ты объясни.
— Да некогда мне! Вот с Пикулей пообщайся, он еще с кем познакомит из толковых духов. Тебе нужно обжиться в своем кругу, среди себе подобных. Тогда сама все узнаешь.
— Да разве нельзя просто так, без мужа и жены? Ведь если любят — разве недостаточно просто быть вместе?
— Нет, Крапива. Может, иногда… но не всегда. И не всем. И… ну не могу я сейчас долго говорить. Во-первых, ты меня с крыши сейчас столкнешь, а во-вторых, у меня война вот-вот начнется.
— Я знаю. Я потому и пришла. Боюсь за тебя, любый. Ты поосторожнее там.
— Хорошо, обязательно. Ну, мне пора…
Упрям заторопился, встал, неловко ступив, рухнул-таки с крыши и проснулся.
Ничего не изменилось вокруг, разве что луна прошла часть пути по ночному небу. Дружинники притихли — кто задремал, кто призадумался. Только на корме ближней купеческой посудины звенели струны и чистый низкий голос пел о перелетных птицах. Князь по-прежнему сжимал «петушок», наверное, вызывал кого-то.
Дождавшись, когда князь отговорит, Упрям взялся за посох и подгреб ближе.
— Что нового, Велислав Радивоич?
— Горазд же ты спать, — усмехнулся тот. — Прямо в воздухе… привычка, видно, сказывается?
— Ну, пожалуй.
— Днепр перемахнули. По горам судя, верно идем, через чаc притоки Буга пойдут. Но поспешить надо. Знаю, что опасно, но… Нашим там туго приходится. Очень туго. Как думаешь, сдюжат ладьи, если скорость наддать?
Упрям помедлил с ответом. Пока он спал, ветер сменился на встречный, и суда жалобно скрипели, преодолевая его противление. Рассохнутся… но, пожалуй, выдержат.
— Можно, если нужда большая.
— Больше не бывает. Бой прямо сейчас начнется, — ответил князь. — Баклу-бей, наверное, узнал о нашем приближении и предпринял ночное нападение на стоянку.
— Тогда и думать нечего. Вперед!
На носах кораблей с наступлением ночи были зажжены факелы. Князь подал знак, и факельщик, размахивая огнем, передал приказ: паруса поднять, полный ход! Упрям стал накручивать скорость, натянув малахай до бровей. Придется-таки дружинникам изведать, как воздух становится плотным и не проходит в грудь.
— Держись, ребята! — слышались в лунном сумраке голоса, заглушаемые воем ветра и треском ошеломленных кораблей.
То один, то другой факел гас, задуваемый ветром…
Чтобы поддержать блог, можете слать донаты через PayPal на svedok@yandex.ru. Донаты очень помогают наполнению блога новыми интересными материалами :)
#фэнтези #юмор #читать #ироническое_фэнтези #славянское_фэнтези