Чужой запах пота пробился сквозь отрицание происходящего и вернул осознание новой реальности еще до того, как Анна открыла глаза и услышала, что их хотят убить.
— Молоденькая совсем, откуда только взялась тут? — услышала она голос, который смутно показался знакомым. Да, точно, та женщина, которая хотела связаться с кем-то из родных с помощью медиума.
— Может, с Эмилией Марковной пришла, — робко заметил кто-то другой. — Да у неё уже не спросишь.
Эмилия Марковна? Анна откуда-то сразу поняла, что говорившие имели ввиду старуху-медиума. Сто с ней случилось? Что вообще случилось? Что вообще происходит. Времени все обдумать не хватало — события слишком живо сменяли друг друга.
Думая, что произносит свои вопросы вслух, Анна застонала, и тёплая, мягкая рука опустилась ей сначала на лоб, потом на грудь, словно сдерживая дыхание.
— Тихо, тихо. Не буди лихо, пока оно спит. Даст Бог, пронесёт.
— Не пронесёт, — раздался мрачный и уверенный голос.
Художник, надевший на неё медальон с картиной. Веки задрожали. Анна открыла глаза, повернула голову и столкнулась с чёрным, суровым взглядом высокого незнакомца. Он единственный, кто спокойно сидел на стуле, положив ногу на ногу и равнодушно ждал своей участи. Остальные расположились на полу. В углу, у стены, около стола. Как будто рассчитывали остаться незамеченным, слиться с ней. Или испросить жалости, унизив себя до того, как это сделают другие.
Но жалости не будет. Под подоконником у окна, Анна заметила два тела, поспешно прикрытые наспех сорванной портьерой. Обнажённая осень шевелилась и кричала что-то неслышимое через стекло сухим потрескавшимся ртом.
— Ну что вы такое говорите, — пристыдила художника дама в чёрном, на коленях у которой лежала Анна. — Вы пугаете девочку. Они нас пощадят. Я узнала Ивана. Николай, ты ведь тоже его видел? — она с такой надеждой обернулась к супругу, но тот спрятал руки в ладонях и зарыдал, не найдя сил обманывать жену.
Тогда невозмутимый до этого художник встал, подошел к растерянной женщине, одну руку положил ей на голову, а вторую протянул Анне. Одно ясно — они ее видят, значит жива.
— Он тоже вас узнал. Я прочитал это на его лице. Он пришёл к вам.
Казалось, прикосновение художника, вернуло женщину к реальности. Она бросила презрительный взгляд на рыдающего мужа и плотно сжала губы.
— У нас ничего нет. Один сын бежал вместе с моими драгоценности, второй пропал. У меня ничего не осталось.
— У вас остались вы. А у него ненависть.
Анна, тем временем, приняла руку художника, встала, огляделась. Пока она была без сознания, ее перенесли в другую комнату, которая по размерам сильно уступала предыдущей. Кабинет или библиотека, судя по обилию книжных полок. И людей в комнате сильно меньше, чем она решила вначале: художник, супружеская чета, молчаливая женщина средних лет и мальчик, которого женщина крепко держала за руку, когда он норовил спрятаться под письменный стол. Плакать мальчик боялся, поэтому грыз свой кулак и кричал полными ужаса глазами.
За столом, лицом к стене стояла на мольберте картина. Она привлекла внимание Анны, потому что казалась тут инородным элементом.
Как и тела у окна, от которых при всем желании невозможно отвести глаз.
Не осознавая, что делает, Анна прижалась к художнику, ища защиты. Тот принял ее слабость и обнял за плечи.
— Они мертвы? — задала она ненужный вопрос.
Ответа не последовало.
— За что?
— Она испугала их, сказав правду, он пытался ее защитить. Как всегда.
— Кто они? Эти люди. Почему они это делают?
Вместо художника ответила женщина, потерявший двоих сыновей. Её муж еще всхлипывал слезами обреченного.
— Никто не знает почему и за что. Впрочем, нет, думаю, им нужны ценности. Но их нет, нет, — повторила она, пытаясь поймать взгляд художника, чтобы убедиться, достаточно ли искренне звучат ее слова. Ведь если так, то могут поверить и те, другие, которых, не сговариваясь, называли абстрактным словом «они». — Это безумие. Если бы мир сошёл с ума постепенно, но не в одну ночь как будто кто-то дал команду «можно».
ОНИ ворвались в комнату почти одновременно с ее последними словами. За это время они успели крепко надраться, от чего выглядели еще более устрашающе. Особенно тот, с бородой, окутанный запахом крепкого табака. Его улыбка, как желтый гнилой оскал зверя. В руках шашка, найденная тут же.
— Это же сына моего, — тихо взвыла женщина, по привычке оглядываясь на мужа в поисках поддержки. Но муж спрятал лицо в ладонях, а когда ее стали убивать, закрыл руками уши.
— Где остальное? — грабители были одеты кто как: кто-то в порванной солдатской шинели, старинной, как будто из музея, другие в ватных душегрейках и грубых грязных сапогах, кощунственно царапающих паркет. Бородатый, продолжая показывать прогнившие зубы, схватил женщину за пучок на голове, поставил на ноги. Волосы выпали из причёски, и бородатый намотал их на кулак. Анна в ужасе перевела взгляд на художника, надеясь, что тот вмешается, но он лишь задвинул ее за себя пытаясь скрыть от голодного звериного взгляда пьяных мужиков. — У тебя с-а, были цацки. Неси сюда, живо.
— Нет. Ничего нет. Мы помогали фронту. Мы патриоты. Мы помогали солдатам.
Последние слова почему особенно разозлили главаря (так про себя окрестили его Анна). Безмолвно он размахнулся и вмял шершавый огромный кулак в бледные губы, точно попытался вдолбить обратно ее слова. Несколько зубов отлетели к покрытым портьерой телам. Теперь их место там. Муж несчастной даже сквозь закрытие ладонями услышал ее крик. Анна уткнулась в спину художника, повторяя «мне это кажется, мне все кажется, этого не может быть».
Она не видела, как распихивая мужиков локтями, в центр пролез низенький не по возрасту подросток с ружьём, которое он вскинул и, не целясь, выстрелил. Женщина тяжело, громко, оглушительно громко упала на пол. За окном тоже что-то громыхнуло, зазвенели стекла, кто-то завизжал. Но у Анны от взрыва заложило уши, лицо, волосы, руки, как пудрой покрылись посыпавшейся штукатуркой. Художника отбросило в сторону— на стоящую в углу картину. Он схватил ее и прикрываясь, как щитом, замахал свободной рукой, призывая Анну в укрытие.
Она лишь мазнула взглядом по картине, узнала мужской силуэт у подоконника, зелёные обои, яркий свет на улице. Теперь он казался ей жаром огня, который и в самом деле вспыхнул за окном. И страшные косматые, как дохлые змеи волосы бородатого мужика, заметившего Анну. Он надвигался на неё, губы его шевелились, но Анна, все так же ничего не слышала. Воздух в комнате стал густой, как кисель. При попытке вдохнуть он застревал в глотке. Испачканная в крови лапища потянулась к ее горлу.
«Ну иди сюда, Анечка».
Телеграм "С укропом на зубах"