Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 7
Дорога уходила почти по прямой – узкая, едва заметная полоска красно-бурого грунта, будто натянутая на безжизненное, раскаленное пространство, где горизонт непрерывно дрожал от изнуряющей жары. Воздух был сухим, плотным и горячим, словно невидимое, расплавленное стекло давило на грудь, мешая дышать. Мельчайшая пыль оседала на губах, склеивала ресницы, въедалась в ткань рубашки. Рафаэль машинально провёл рукой по лицу – кожа под пальцами горела, как после сильного солнечного ожога.
Теперь он в полной мере осознал, почему за сиденьем стоял целый ящик с бутылками воды. Вторая уже опустела, прежде чем он успел почувствовать хотя бы намек на утоление жажды. Глотки сливались в одно сплошное, почти бессознательное действие – такое же естественное и необходимое, как дыхание.
– Пей, сколько нужно, – сказала Надя, не отрывая пристального взгляда от дороги, её профиль был выточен из спокойствия и уверенности. – Вода здесь – это всё. Не экономь. Мы ещё пополним запасы в Томбукту. Без неё здесь не живут, а выживают. Это первое правило, которое нужно усвоить.
Она говорила спокойно, даже обыденно, но в её голосе слышался многолетний опыт, твёрдость человека, который не раз видел, как быстро и неотвратимо вода превращается в жизнь или смерть.
– Дожди бывают, но это скорее аномалия, редкое и непредсказуемое явление, – продолжала она, объезжая очередной валун. – В районе Кидаля, например, годовая норма осадков – семьдесят-восемьдесят миллиметров, а то и вообще ноль. Поэтому и плотность населения тут крошечная. В основном все обитают ближе к юго-западу, где земли хоть как-то пригодны для сельского хозяйства. Там и промышленные предприятия есть, и река Нигер рядом, дающая жизнь. А здесь, – она махнула рукой в сторону выжженной, потрескавшейся равнины, – один песок, камни и руда. Вот на северо-востоке и севере – сплошные рудники и богатейшие залежи всяких полезных ископаемых, – добавила она после короткой паузы, словно читая лекцию. – Из-за них-то тут и идёт эта вечная, изматывающая битва.
– Кто с кем воюет? – спросил Рафаэль, чувствуя, как в горле пересохло даже от произнесенных слов.
– Все со всеми, – усмехнулась Надя, но эмоция получилась грустной и усталой. – Тут всё переплетено в такой тугой узел, что уже не распутать: этнические конфликты, религия, нефть, золото, уран, французские интересы, китайские инвестиции, да ещё местные полевые командиры, каждый со своей маленькой, но жестокой армией. А руководят всем этим, как всегда, издалека, из прохладных европейских и американских кабинетов. Особенно французы стараются. Кормушку-то у них отняли – вот и лезут обратно, только теперь чужими руками, разжигая старые обиды.
Она фыркнула, словно отмахиваясь от всей этой мировой глупости и жадности.
– Местные их ненавидят, но работают с ними. А куда деваться? – Надя бросила короткий, пронзительный взгляд на Рафаэля. – Деньги-то французы печатают.
– В смысле? – не понял он, его познания в мировой экономике были весьма поверхностны.
– Да всё просто, до цинизма, – вздохнула она. – Центр эмиссии франка КФА, местной валюты, находится в Париже. По сути, они оттуда, из своих уютных офисов, управляют экономикой всей Западной Африки. Даже пальцы не пачкают. Всё под благовидным видом «сотрудничества» и «поддержки». Ничего личного, просто бизнес на костях.
– Ничего себе бизнес, – только и смог вымолвить Рафаэль, ошеломлённый масштабом этой холодной, циничной простоты.
– Вот так, – кивнула Надя. – Сняли модель с США. Те весь мир долларом оплели, а французы – своим франком Африку. И доят нещадно, пока всё не высосут досуха, оставляя после себя лишь выжженную землю.
Она сбавила скорость, осторожно объезжая глубокую, опасную выбоину, и на мгновение солнце хищно блеснуло в её очках.
– Местные нам только недавно начали доверять, – сказала она после паузы, меняя тему. – Это после того, как мы масштабную вакцинацию детей провели в этом районе. На юго-западе мы давно работаем, а здесь раньше даже близко нельзя было показаться – всё контролировали банды. Никаких прививок, никакой медицины, люди умирали от того, что в цивилизованном мире лечится одной таблеткой. А теперь женщины сами бегут, детей приводят. У нас возле базы уже целый импровизированный городок вырос из палок, тряпок и старого полиэтилена.
– Зачем? – не понял Рафаэль.
– Ждут очереди, – просто ответила Надя. – Кто на вакцину, кто на лечение. Первых берем критических, остальных по списку. Иногда по ночам приходят – испуганные, босые, с младенцами на руках, которые горят от лихорадки. Никому не доверяют, а потом плачут от благодарности, когда видят, что мы и правда лечим, а не калечим.
Она бросила на него ещё один короткий, оценивающий взгляд:
– Ты же у нас врач хирург, да? Но ты не думай, здесь именно хирургией заниматься придётся немного. Тут нужны, как вода, врачи общей практики. Значит, делать будешь всё подряд – от приёма родов до ампутаций. Тут выбор небольшой. Я, между прочим, по документам тоже эпидемиологией занимаюсь, а на деле – хирург, педиатр, медсестра и водитель в одном лице.
– Практика богатая, – усмехнулся Рафаэль, пытаясь скрыть растущую тревогу. – А ты где училась?
– В Новосибирске, – ответила она, не отрывая взгляда от дороги. – Потом «Врачи без границ». А ты где ординатуру проходил?
– В клинике имени Земского, у заведующей отделением неотложной помощи Элины Родионовны Печерской.
– О, – понимающе кивнула Надя. – Говорят, она прекрасный профессионал, наслышана. Ну вот, приедешь домой с таким опытом, что тебя с руками оторвут – и по хирургии, и по гинекологии, да ещё и в экстремальных условиях.
– В смысле? – насторожился он, уловив в её голосе новые нотки.
Надя усмехнулась, на этот раз как-то загадочно.
– Тут есть обычаи, скажем так, не совсем привычные для нас. Потом расскажу. Не пугайся раньше времени, а то всего сразу не переваришь. Информацию нужно дозировать.
Вдали, справа от дороги, на фоне ослепительно белого, выцветшего неба показались развалины – груды тёмного камня и остовы стен, словно призраки города, который давным-давно сгорел дотла. Воздух над ними дрожал так сильно, что казалось, сами камни плавятся.
– Слушай, Раф, двадцать минут передышки, – сказала Надя, глянув на часы. – Я подустала. Есть охота, да и глазам нужно отдохнуть от этого марева.
– Давай остановимся, – с готовностью согласился он, чувствуя, как затекло всё тело. – Ты права. Надо хоть размяться немного, ноги сводит, – добавил испанец, расправляя плечи и уже представляя, как выйдет из раскаленной машины.
– А вот это я тебе не рекомендую, Раф! – резко, почти грубо остановила его Надя, когда он потянулся к дверце. – В тень лучше вообще не ходи. Особенно в своих модных кроссовках.
– Почему? А как же… – удивился он, не успев закончить фразу.
Она подняла палец, требуя внимания, и тихо, но твёрдо и отчётливо произнесла:
– Здесь тень – не укрытие, а ловушка. Запомни это. Раф, сделаем проще. Я сейчас отвернусь. А в этой жухлой травке может притаиться змейка… очень нехорошая. Тяпнет – и я тебя точно не довезу, – произнесла Надя, даже не пытаясь смягчить слова улыбкой. Голос её был таким же сухим и безжизненным, как раскаленный воздух вокруг. В нём не было угрозы, лишь холодная констатация неоспоримого факта.
– Здесь, – она сделала короткий кивок в сторону выжженного, колючего кустарника, – всякой живности в избытке. Африканская гадюка, плюющаяся кобра…. Гадюка, например, маскируется настолько искусно, что наступишь и даже не поймёшь, что это было. А кобра – ну, тут из названия всё предельно ясно. Так что, если хочешь сохранить здоровье и жизнь, держись асфальта.
Рафаэль невольно перевёл взгляд на выгоревшую траву, где, казалось, не было ни малейшего признака жизни. Но после её предостережения безжизненный пейзаж словно ожил: каждая тень, каждая глубокая трещина в иссохшей земле теперь казалась ему потенциальным движением. Спокойная, почти умиротворяющая картина в одно мгновение превратилась в декорацию к чему-то хищному, затаившемуся в ожидании. Он решил остаться у машины, ожидая, как Надя, не отходя далеко, быстро решала свои дела.
Когда они снова двинулись в путь, солнце уже заметно клонилось к горизонту, но жара не только не спадала, а, казалось, становилась лишь гуще, вязче, словно горячий, удушливый дым. Рафаэль, погружённый в свои мысли, задумчиво произнёс:
– Так что же это за обычаи такие… необычные?
Надя тяжело вздохнула, будто собираясь с силами для долгого и непростого рассказа.
– Понимаешь, здесь медицина практически не отделена от древних верований и традиций. Для местных жителей болезнь – это не столько физиологическая проблема, сколько духовная. Если человек заболел, значит, кто-то наслал на него порчу, или духи предков чем-то недовольны. Поэтому их первый путь – к знахарю или марабуту, и только потом, если вообще успеют, – к нам. Иногда бывает уже слишком поздно.
Она устремила взгляд вдаль, на туманную линию горизонта, где раскалённое небо плавилось, сливаясь с пылью.
– Женщины здесь страдают особенно сильно. Существуют такие обряды, о которых даже говорить тяжело. Женское обрезание – это настоящее варварство, но его практикуют до сих пор. Последствия бывают просто ужасающими, особенно во время родов. Видеть всё это невыносимо. Но если ты начнёшь открыто осуждать их традиции, то моментально потеряешь доверие. Здесь нельзя просто прийти и заявить: «Вы всё делаете неправильно». Нужно слушать, терпеливо объяснять, искать поддержки у старейшин, работать через уважение к их культуре. Иначе ничего не добьёшься.
Она замолчала. Раскалённый воздух в машине, казалось, гудел, как печь.
– А болезни? – нарушил молчание Рафаэль.
– Малярия здесь круглый год, это наш главный враг. Брюшной тиф, гепатит А, менингит – полный набор. И то, что у нас в Европе лечится за три дня курсом антибиотиков, здесь может убить человека за сутки. Вакцинация – наше единственное и самое мощное оружие. Каждый привитый ребёнок – это уже огромная победа, – произнесла она тихо, почти с нежностью. – Но до сих пор многие панически боятся прививок. Они верят, что это какая-то колдовская хитрость, что после укола «душа может уйти из тела». Приходится объяснять каждому, иногда часами. Работы – по горло.
Рафаэль слушал, и всё, что казалось ему таким героическим и значимым в отчётах Всемирной организации здравоохранения, вдруг обернулось тяжёлой, изнурительной и порой неблагодарной реальностью. Воздух в машине был плотным от пыли и палящего солнца, но его внезапно охватил озноб – не физический, а внутренний. Он подумал о Валерии, о том, как она стояла тогда в аэропорту – с влажными, но спокойными глазами. «Ты всё равно туда поедешь», – сказала она ему тогда. Да, он поехал. И только теперь, кажется, начал в полной мере осознавать всю глубину её слов.
Машина плавно съехала с основной дороги и остановилась у того, что когда-то, по всей видимости, было домом. Остатки глиняно-песчаных стен торчали из земли, словно рёбра давно умершего гигантского животного. Их цвет был таким же, как и у всего вокруг – безжизненный, красно-бурый. Ни малейшего дуновения ветра, ни единого звука, ни даже назойливой мухи. Только непрекращающийся звон в ушах от палящего солнца, будто само небо пело свою монотонную, изнуряющую песню.
Надя заглушила двигатель, вышла из машины и направилась к багажнику. Раскалённый металл обжёг её пальцы. Она предусмотрительно поставила грузовик так, чтобы с правого бока образовалась узкая, но спасительная полоска тени. Откинув крышку большого ящика, она соорудила импровизированный стол. Лёгким движением сдула с него слой красной пыли.
– Ну, давай перекусим, – сказала она. – Только по-быстрому, пока окончательно не расплавились.
На этом столе, созданном из подручных средств, появились бумажная салфетка, две бутылки с водой, хлеб в заводской упаковке, бутылка сока и банка тушёнки – родной, российской, с гордой надписью внизу: «Госрезерв». Рафаэль невольно хмыкнул, но в то же время почувствовал странное, почти детское утешение: в этой простой консервной банке было что-то своё, домашнее, напоминание о другой, далёкой жизни.
– Ну вот, практически ресторан, – усмехнулась Надя. – Немного отдышимся и поедем дальше. Если не будем сбиваться с темпа, к шести вечера должны быть в Томбукту.
Она присела на бампер, открутила крышку бутылки с водой и, прикрыв глаза, сделала несколько долгих, жадных глотков. Рафаэль молча последовал её примеру. Воздух вокруг продолжал дрожать и плавиться. Где-то очень далеко послышались крики птиц, но их звуки мгновенно тонули в этой всепоглощающей жаре. Испанец подумал: «Если это только самое начало – что же тогда ждёт меня дальше?»