Тамара толкнула дверь комнаты плечом — руки были заняты авоськой с продуктами — и замерла на пороге.
Посреди комнаты на письменном столе красовался магнитофон.
Блестящий, импортный, с хромированными ручками и двумя катушками. «Яуза».
Тамара медленно опустила авоську на табуретку.
Март за окном был серый, мокрый, с остатками грязного снега вдоль тротуаров.
Она только что отработала ночную смену на швейной фабрике — резала выкройки для женских пальто, и спина ныла так, что хотелось просто рухнуть на кровать.
Её швейной машинки «Подольск» нигде не было.
Тамара огляделась. Машинка всегда стояла у окна — тяжёлая, чёрная, с золотыми завитушками на корпусе.
Подарок отца, когда она поступила в техникум.
Отца не стало три года назад. Он оставил ей частное домовладение, одноэтажный дом с четырьмя комнатами и швейную машинку.
Тамара подрабатывала на ней, за вечер набегало рубля три-четыре, иногда больше. Хорошие деньги.
— Вить, где машинка? — она прошла в прихожую, где на вешалке висела его куртка.
Из-за ширмы донеслось сонное бурчание. Виктор работал слесарем на тракторном заводе, вчера была вторая смена.
Он вылез из-за ширмы, босой, в трениках и майке. Щетина на щеках, глаза опухшие.
— Чего орёшь? — он зевнул, потянулся. — А, машинка… Да я её вчера Генке Савельеву отдал. Он мне за неё магнитофон привёз. Видала? Импортный, венгерский.
Тамара ждала, что он сейчас усмехнётся, скажет, что пошутил.
Но Виктор уже шёл на кухню, шаркая стоптанными тапками по линолеуму в коридоре.
За стеной громыхала посудой её тётя Клавдия Семёновна — массивная женщина с седой косой и вечно прищуренным взглядом.
Тамара догнала мужа у двери кухни.
— Ты продал её?
— Обменял, — он не оборачивался. — Магнитофон дороже стоит, между прочим. Шестьсот рублей новый. А твоя рухлядь — максимум на сотку тянет.
— Это не рухлядь, — голос Тамары прозвучал тихо, но Виктор всё-таки обернулся. Он увидел её лицо и слегка сдал назад. — Это было моё наследство.
— Да ладно тебе, Томка, — он попытался перейти на примирительный тон. — Чего разнылась? Хватит уже халтурить на дому, неприлично это. Ты же на фабрике работаешь, получаешь свои сто тридцать рублей. Хватит. А магнитофон — это культурная вещь. Будем музыку слушать, гостей приглашать.
Клавдия Семёновна что-то уронила на пол. Но Тамара знала: тётя слушает.
В доме всё слышно. Здесь четыре комнаты, общий коридор, общая кухня с четырьмя столами и вечное ощущение, что твоя жизнь — на ладони у чужих людей.
— Виктор, ты не спросил меня, — Тамара заставила себя говорить спокойно. — Это была моя вещь. Ты не имел права её трогать.
— Ой, началось, — он махнул рукой и скрылся на кухне.
Тамара осталась стоять в коридоре.
Она вернулась в комнату, закрыла дверь и села на кровать.
Магнитофон стоял на столе, нахальный, блестящий, чужой. За окном капало с крыш.
Липецк в марте был мокрым, грязным, но скоро должна была прийти настоящая весна. Только почему-то казалось, что до неё теперь не дотянуться.
***
Субботний обед должен был стать праздничным. Виктор принёс с рынка полкило варёной колбасы — за рубль десять копеек, недешёвое удовольствие — и банку зелёного горошка.
Тамара нарезала колбасу тонкими кружками, поставила чайник.
Она думала, они посидят вдвоём, может, помирятся, но всё ещё злилась из-за машинки.
Не хотелось скандалов.
Но в половине второго в дверь постучали.
Тамара открыла — на пороге стояла Полина Степановна, свекровь.
Широкая, в ватнике и тёмно-синей юбке до колена, с начёсанной причёской, зафиксированной «Прелестью».
Рядом с ней маячила Зоя, сестра Виктора. Тощая, длинноносая, в вельветовых брюках-клёш и кофточке цвета кримплен, которую она носила на все случаи жизни.
— Здравствуй! — Полина Степановна прошла в комнату, не дожидаясь приглашения. — Мы тут к вам на огонёк заглянули. Витюша позвал.
Виктор уже накрывал на стол. Он расстелил клеёнку, поставил три тарелки, выложил колбасу.
Из буфета извлёк початую бутылку «Столичной» и четыре гранёных стакана.
— Садись, садись, Тамарочка, — Полина Степановна опустилась на стул, вздохнула. — Ох, как я устала. Сегодня с утра по магазинам бегала, в ЦУМе очередь — кошмар. Зато вот — достала. — Она выложила на стол картонную коробку. Торт «Птичье молоко». Дефицит, его в Липецке днём с огнём не сыщешь.
Тамара молча села. Зоя устроилась рядом с матерью, закинула ногу на ногу и задымила. Дым пополз к потолку.
— Ну, давайте, за встречу, — Полина Степановна подняла стакан.
Они выпили. Тамара пригубила, ей не хотелось пить. Она жевала колбасу и ждала. Разговор начнётся сейчас, она это чувствовала всей кожей.
— Томочка, я вот хотела с тобой поговорить, — Полина Степановна отложила вилку и посмотрела на неё. Взгляд был тяжёлый, давящий. — О вашей семейной жизни. О том, как важно в браке доверие. Понимаешь, деточка, мужчина должен чувствовать себя хозяином. Главой семьи. Это нормально, это правильно.
Тамара молчала. Зоя затянулась, выпустила дым через нос.
— А как он может себя хозяином чувствовать, если живёт в доме, который тебе принадлежит? — подала голос Зоя. — Как приживал какой-то. Неловко это, Тома. Мужику неудобно.
— Вот именно, — подхватила Полина Степановна. — Мы тут думали… может, ты подаришь дом Вите? Ты жена, ты должна доверять мужу. Это был бы правильный, символичный жест. Показал бы, что вы — одна семья, одно целое.
Тамара посмотрела на Виктора. Он сидел, уткнувшись в тарелку, и резал колбасу на мелкие кусочки, не поднимая глаз.
— Всё общее должно быть. Муж и жена — одна сатана, как говорится. А ты держишь его на коротком поводке.
— Я никого не держу, — Тамара почувствовала, как начинает закипать.
Полина Степановна тяжело вздохнула.
— Эх, Томочка… Видно, тебя мама плохому научила. Настоящая жена за мужем идёт, всё в общий котёл отдаёт. А ты — собственница. Это некрасиво. Это подрывает доверие в семье.
Зоя фыркнула.
— Ну всё, Вить, она тебе не верит. Считает, что ты её обманешь, выкинешь на улицу. Красиво, да?
Виктор молчал. Тамара встала из-за стола.
— Разговор окончен. Дом я никому не подарю.
Она вышла. В коридоре было холодно, прошла на кухню, налила себе воды из-под крана и залпом выпила.
За спиной послышались шаги. Клавдия Семёновна стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле. Она посмотрела на Тамару и тихо сказала:
— Правильно делаешь, Томка. Этих кровопийц нельзя к порогу подпускать.
***
В понедельник на фабрике был аврал. Заказ на пальто к майским праздникам срывался, и весь раскройный цех работал без перерыва.
Тамара стояла у раскройного стола, вела роликовым ножом по ткани, чётко следуя лекалам.
Габардин был скользкий, и нужно было не промахнуться.
Рядом работали Лида и Нюра — обе старше Тамары, обе замужем, обе с детьми.
Они перебрасывались шутками, обсуждали, где достать к празднику импортные колготки.
В обеденный перерыв Тамара пошла в курилку. Она не курила, но там можно было посидеть одной, подальше от шума столовой.
Это помещение представляло собой небольшую комнатку с открытым окном, через которое дул холодный мартовский ветер.
На подоконнике стояла жестяная банка из-под селёдки, служившая пепельницей.
Тамара стояла у окна, смотрела на заводской двор.
Асфальт был мокрый, кое-где остатки льда. На проходной толпились рабочие. Вдруг дверь распахнулась, и вошла Зоя.
Тамара не сразу её узнала. Зоя работала в швейном цехе, шила на машинке, и они редко пересекались.
Золовка прошла к окну, закурила. На ней был всё тот же кримпленовый костюм — серо-коричневый, мятый.
— Тома, я хотела с тобой поговорить, — Зоя стряхнула пепел. — Ты чего так с нами, а? Мама переживает. Витька вообще не спит ночами. Ты же понимаешь, мужику обидно. Он работает, деньги домой несёт, а чувствует себя приживалом в твоей комнате.
— Я не хочу об этом говорить, — Тамара повернулась, собралась уходить.
— Да постой ты! — Зоя преградила ей дорогу. — Ты зачем мужика унижаешь? У всех нормальных семей всё общее, а ты держишься за свои метры, будто это единственное, что у тебя есть!
Дверь курилки была приоткрыта. В коридоре стояли Лида и Нюра, они шли мимо, услышали крик и остановились. Зоя не унималась:
— Да я бы на твоём месте давно всё мужу отдала! Это нормально, это правильно! А ты эгоистка, Томка. Самая настоящая. Думаешь только о себе!
Тамара чувствовала, как внутри всё сжимается. Зоя специально пришла сюда, чтобы устроить сцену.
— Зоя, отойди, — Тамара сделала шаг вперёд.
— А то что? — Зоя скрестила руки на груди. — Правду слышать не хочешь? Так вот тебе правда: ты плохая жена. И все об этом знают.
Лида и Нюра переглянулись. Тамара прошла мимо Зои, толкнув её плечом. Она вышла в коридор, не оглядываясь. За спиной донёсся голос Лиды:
— Зоя Викторовна, вы это… поаккуратнее. У нас тут не базар.
Но Тамара уже шла по лестнице вниз, к выходу. Она задыхалась.
Ей нужен был воздух, тишина, возможность собраться с мыслями. Она вышла на улицу, прислонилась к стене цеха. Холодный ветер бил в лицо. Она закрыла глаза.
Вечером она вернулась домой поздно. Хотелось оттянуть встречу с Виктором. В коридоре было тихо.
Тамара открыла дверь своей комнаты — Виктора не было.
На столе стояла початая бутылка «Портвейна 777» и тарелка с остатками хлеба. Она легла на кровать. Голова раскалывалась.
Виктор пришёл часа через два. Тамара слышала, как он возился в прихожей, потом он вошёл в комнату. Пахло перегаром.
— Спишь? — он грохнул чем-то на стол.
Тамара не ответила.
— А зря не спишь, — Виктор сел на край кровати. — Мне Зойка сказала, ты её на фабрике опозорила. При людях нахамила.
Тамара открыла глаза.
— Это я нахамила?
— Ну да. Она к тебе с добром пришла, а ты толкнула её и ушла. Некрасиво, Томка. Некультурно.
Тамара села. Виктор сидел к ней вполоборота, и в свете настольной лампы она видела его лицо — одутловатое, с красными пятнами на щеках.
Он был пьян. Не сильно, но достаточно, чтобы говорить то, что трезвый бы не сказал.
— Я не собираюсь делать то, что требует твоя родня, — произнесла Тамара чётко. — Можешь передать это матери и сестре. И больше пусть не приходят сюда с такими разговорами.
Он встал, глаза были злые, мутные.
Виктор схватил куртку, распахнул дверь и вышел.
Хлопок двери прогремел по всему коридору. Тамара осталась стоять посреди комнаты.
Она слышала, как за стеной тётя начала ворочаться на кровати. Стены здесь тонкие, почти картонные. Всё слышно.
Тамара легла на кровать, не раздеваясь, но сон не шёл.
***
Утром Виктор пришёл к обеду. Тамара была на кухне, резала картошку для супа. Он прошёл мимо неё, не поздоровавшись.
Она слышала, как он возился в комнате, потом снова вышел. У него в руках был свёрнутый ватник.
— Я к матери на пару дней, — бросил он, не глядя. — Тут с тобой невозможно.
Тамара молча кивнула. Он ушёл. Дверь захлопнулась. Клавдия Семёновна появилась на кухне, поставила чайник.
— Уехал? — спросила она.
— Уехал.
— Правильно. Пусть поостынет, — Клавдия села за стол. — Томка, слушай сюда. Ни в коем случае не отдавай дом. Ни под каким предлогом. Потому что потом — раз, и ты на улице. Понимаешь?
Тамара кивнула. Она понимала. Но одно дело — понимать умом, другое — признаться себе, что муж и его семья планируют это всерьёз.
В среду вечером Тамара услышала разговор.
Она вернулась с работы раньше обычного — отпустили пораньше, закончился материал. Зашла в комнату, переоделась.
Виктор ещё не приходил, он обещал вернуться только к ужину. Тамара решила прилечь, отдохнуть. Она легла на кровать, закрыла глаза.
И тут услышала голос Виктора. Он был в соседней комнате. Только там был единственный телефон на весь дом.
Голос Виктора прозвучал так отчётливо, что она невольно замерла.
— Она упёрлась. Совсем. Не соглашается.
Пауза. Он слушал ответ.
— Ну и что мне делать? Силой заставить? — Голос был раздражённый, усталый. — Она говорит, это её жильё, и всё тут.
Ещё пауза.
— Ну ты же сама говорила: дом себе заберём, а её отправим в твою деревню. А теперь что? Она же не дура, она всё понимает!
Тамара стояла, прижавшись к стене, и практически не дыша.
— Ну конечно, я не говорил ей! — Виктор нервничал. — Думал, поверит на слово. А она как учуяла что-то. Теперь сидит, как на сундуке, на своей комнате.
Пауза.
— Я не виноват. Это ты план придумала. А я, как дурак, поверил, что сработает. Разводиться, что ли? Тогда вообще ничего не получу.
Он помолчал, потом рассмеялся — коротко, зло.
— Да, мам. Я понял.
Он положил трубку. Тамара отошла от стены.
В комнате было тихо, за окном уже темнело.
Тамара села на край кровати. Руки были холодные, но внутри горело ровное, спокойное пламя.
Она встала, подошла к окну. На улице шли редкие прохожие, кто-то вёз санки с ребёнком.
Где-то вдалеке гудел троллейбус — с прошлого года ходили новые «ЗиУ-5», и весь город этим гордился.
Тамара смотрела на всё это и думала: как она могла быть такой слепой?
Постоянные разговоры про «мужское достоинство». Визиты свекрови, которая осенью приходила «на чай», когда Тамары не было дома, и подолгу сидела с Виктором, о чём-то шептались.
Всё это были репетиции. Подготовка. А главный спектакль должен был начаться в субботу, когда они втроём пришли с тортом и водкой.
Тамара прошла на кухню. Клавдия Семёновна жарила котлеты, и запах перемолотого мяса с луком заполнял всё пространство.
Клавдия обернулась, посмотрела на неё внимательно.
— Мне нужно замок поменять. Можете дядю Федота позвать?
Клавдия выключила плиту. Вытерла руки о фартук.
— Томка, ты чего? Что случилось?
Тамара села за стол.
— Я узнала, что задумала родня мужа. Пытаются меня отправить в деревню, а дом забрать себе.
Клавдия присела рядом. Положила тяжёлую ладонь ей на плечо.
— Я так и знала. Томка, слушай меня: иди к Федоту, пусть сегодня же замок меняет.
***
Тамара вернулась к себе. Села на кровать и стала ждать. В половине девятого Виктор пришёл. Она слышала, как он возится в прихожей, потом дверь в комнату открылась. Он вошёл, бросил сумку на пол.
— Ну что, отдохнула без меня? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая. — Мать передавала привет. Говорит, приезжай в гости.
Тамара смотрела на него. Виктор сел на стул, стянул ботинки.
— Слушай, Томка, давай без этих ссор, а? Я понимаю, ты из-за машинки обиделась. Ну прости, ладно? Я не подумал. Верну тебе машинку, если хочешь. Найду где-нибудь.
Он говорил, а она молчала, просто смотрела, и он начал нервничать. Засуетился, встал, прошёл к окну.
— Чего ты молчишь? Я же извиняюсь!
— Я слышала твой разговор с матерью.
Он побелел. Открыл рот, но слова не шли.
Стоял, и лицо его медленно наливалось краской от досады, что попался.
— И что теперь? — выплюнул он. — Будешь меня тут держать, как прислугу? Я имею право на этот дом! Я твой муж!
— Вы втроём врали и планировали, как меня выкинуть на улицу.
— Да пошла ты! — заорал Виктор. — Я три года здесь прожил, три года! Думаешь, мне легко было? В этом доме гребаном, с этой твоей тёткой, которая каждый шаг считает?!
Виктор схватил куртку.
— Ладно. Хорошо. Живи одна. Может, она тебя греть будет по ночам.
Он рванул к двери, но в этот момент в коридоре раздался стук. Дядька Федот стоял с ящиком инструментов.
— Тамара Ивановна, можно? Замок менять пришёл.
Виктор замер. Посмотрел на Федота, потом на Тамару.
— Ты чего… замок?
— Да, — коротко ответила Тамара. — Проходите.
Федот вошёл, поставил ящик на пол. Достал новый замок — блестящий, с двумя ключами на кольце. Виктор стоял в дверях, не зная, что делать.
— Тома, ты это… серьёзно?
Она не ответила. Федот начал откручивать старый замок. Виктор постоял ещё минуту, потом развернулся и ушёл.
Федот работал минут сорок. Прикрутил новый замок, проверил ключи.
— Вот. Готово. Держи оба ключа, — он протянул ей связку. — И правильно делаешь, Томка. Такие мужики только на шею сядут да ещё и спасибо требовать будут.
Тамара расплатилась с ним. Федот ушёл. Она закрыла дверь на новый замок. Села на кровать. В комнате было тихо.
За окном горели фонари, освещая мокрый асфальт улицы. Где-то вдалеке гудел последний троллейбус.
Липецк засыпал. И Тамара вдруг почувствовала, как с плеч сваливается огромная тяжесть. Она свободна. И больше никто не сможет отнять это.
Липецк. 70е годы.
Эксклюзивный рассказ: "Месть невесты"