Пишу для вас

— Что на моей плите делает это ржавое эмалированное ведро?! Лидия выронила ключи от кроссовера прямо в лужу грязной воды, натекшую с чьих-то безразмерных галош в прихожей. Она стояла на пороге своего загородного дома, в который вложила четыре года жизни и все накопления. В воздухе стоял удушливый запах вареной капусты, дешевого стирального порошка и корвалола. Из кухни, шаркая стоптанными тапками по дорогому кварцвинилу, выплыла Зинаида Аркадьевна. На ней был выцветший халат в жуткий цветочек, а в руках она сжимала половник...

— Тёма! Артём, посмотри на меня! Ты почему в одной футболке на балконе?! — голос Киры сорвался на хрип, когда она рванула на себя тугую пластиковую ручку балконной двери. Дверь не поддавалась. За потным двойным стеклом, на перевернутом эмалированном ведре сидел её двенадцатилетний сын. Его губы приобрели отчетливый синеватый оттенок, а худые плечи ходили ходуном от крупной дрожи. Ноябрьский сквозняк гулял по незастекленному балкону старой брежневки, задувая снежную крошку прямо на ноги мальчика, обутые в стоптанные летние сланцы...

— Эй, дамочка, ключи-то отдайте по-хорошему! — Плотный лысый мужчина в кожаной куртке загородил дверной проем. — И шкаф этот мы заберём, не надо его царапать. — Какой шкаф? Вы кто такие?! — Марина вцепилась побелевшими пальцами в ручку своего же чемодана, который оказался на площадке. — Вадим! Вадим, выйди сюда! Из кухни, шаркая домашними тапочками, вынырнул её муж. Он прятал глаза, суетливо потирая небритый подбородок. — Марин, ты только не ори на весь подъезд. Люди же смотрят. — Какие люди?! Почему чужой мужик меня в мою же квартиру не пускает?! Где Соня? — Соня у бабушки...

— Эй, хозяйка! Собирай кисти, время вышло! Грохот выбитой двери эхом отскочил от кирпичных стен лофта. Вера выронила палитру. Изумрудная краска кляксой расплылась по дорогому паркету. На пороге стоял бритоголовый амбал в кожаной куртке. — Вы кто такой?! — крикнула Вера, пятясь к панорамному окну. — Я сейчас полицию вызову! — Вызывай. Только вещички пакуй. Студия теперь моя. Точнее, моего босса. — Какой босс? Вы бредите! Это моя мастерская! — Была твоя, стала наша, — амбал по-хозяйски прошел внутрь, топча краску ботинками...

Она ударила в дверь кулаком - раз, второй, третий. Считала удары, и злость закипала внутри: ну почему эта дурацкая привычка всё подсчитывать никак не отпустит? Въелась в сознание за годы зубрёжки, словно ржавчина в железо. - Откройте! Уже двенадцать ночи! За дверью сперва зашуршало, потом донёсся смех - тихий, какой бывает, когда смеются над чем-то своим, недоступным другим. Наконец раздались шаги. Дверь приоткрылась. В проёме возник мужчина лет сорока. На нём - запылённая майка, строительная пыль осела на плечах и руках...

Ресторан назывался как-то по-японски, Юля так и не запомнила. Столики на четверых, красные абажуры над каждым, запах водорослей и имбиря. За окном капало с крыш: весна в этом году пришла в Красноярск тяжело, со скрипом, и снег на газонах ещё не растаял окончательно. Рома ел молча и не смотрел на неё. Брал каждый ролл двумя палочками осторожно, мазал васаби, купал в соевом соусе и только потом отправлял в рот. Церемония повторял раз за разом. Юля наблюдала за ним. Она изучала его так, как изучают незнакомца в метро с холодным любопытством...

Сообщение пришло в семейный чат в 11:47, когда Марина стояла у колонны в вестибюле станции "Царицыно" и ждала Алексея у касс. "Лёша, бронирую столик на субботу в яхт-клубе на Пироговском - нас будет четверо: я, ты, Антоша и Ирина Геннадьевна, моя бывшая коллега, очень серьёзная женщина, вам есть о чём поговорить по работе. Марину не зову - лишний стул испортит рассадку, да и разговор деловой. Но у неё же теперь есть этот миксер - пусть сделает десерт для всех, ей полезно практиковаться. Я всегда за то, чтобы человек чувствовал себя нужным...

Вера успела юркнуть за дверь кладовки за секунду до того, как в замке повернулся ключ. Она прижалась спиной к полке с банками, нащупала дверную ручку изнутри и потянула на себя так, чтобы осталась щель в палец шириной, не больше. Дышала она часто, с хрипотцой, и зажала себе рот ладонью, потому что в коридоре было абсолютно тихо и любой звук разлетелся бы по квартире. Входная дверь распахнулась. Вадик кашлянул, шагнул в прихожую. Вера сквозь узкую полоску щели видела его руки: два белых пакета с продуктами, туго набитых, верёвочные ручки вросли в пальцы...

- Мам, да говорю тебе, он не почует. У него бумаг рабочих - во, по локоть, и он их всегда визирует не глядя. Всегда. Я восемь лет рядом, я знаю, как он устроен. Антон не двинулся с места. - Доверенность генеральная, риелтор уже подготовил текст. Антон подмахнёт - и через квартал у нас закрытие сделки по даче. Пауза. Мать что-то говорила - Антон не слышал слов, только неразборчивое бормотание в трубке. - Ну а что мне было делать, мам? Я потратила на этот брак лучшие годы. Лучшие. Я ему что, до пенсии...

Автобус не приходил уже двадцать минут. Лера переступила с ноги на ногу и покрепче прижала к себе пакет с пледом - толстым, из небеленой шерсти, купленным сегодня утром в магазине на Профсоюзной. Старый плед она выбросила неделю назад, и это было первое за долгое время решение, которое она приняла только для себя. Дочь с раннего утра уехала к бабушке в Подмосковье, и впереди маячили два дня тишины, раскладывания мыслей по полочкам и, возможно, кофе без спешки. Апрельский ветер задирал полы куртки и трепал волосы...

Корзина с продуктами выпала из рук Эльвиры и опрокинулась прямо у кассы, рассыпав по полу свёклу, картофель и пучок петрушки. Она не наклонилась, чтобы собрать - просто стояла и смотрела на мужчину в трёх метрах от себя, на его шею, обмотанную кашемировым шарфом цвета грозового неба. Тем самым шарфом, за которым она ездила в ЦУМ в декабре, потратила половину зарплаты и три часа в пробках. Сергей смеялся, придерживая дверцу холодильника для женщины в серой норковой шубе, и эта женщина касалась его локтя с такой небрежной уверенностью, будто имела на это полное право...

Полина переступила порог и замерла. Там, где ещё три дня назад лежал дубовый паркет - тот самый, по которому она бегала босиком в пять лет, - теперь зияли чёрные провалы между лагами. Вдоль стены громоздились мешки с обломками, и среди щепы она узнала фрагмент резного наличника с двери родительской спальни. В углу, где с тысяча девятьсот сорок шестого года стоял прадедовский книжный шкаф, не было ничего. - Полиночка, ну наконец-то! - Инна Васильевна обернулась от окна, прижимая ладонь к груди жестом оскорблённой добродетели...