(Продолжение. Все опубликованные главы здесь)
— «Необязательное будущее»! Прекрасно сказано, а самое удивительное — это абстрактное понятие выражено просто и ясно, без использования заимствованных терминов. Да, велик и могуч русский язык.
— А что, были какие-то сомнения? — повернулся к собеседнику Наум.
Toт лишь руками всплеснул:
— Дорогой мой, в мире, где ты находишься, под сомнение ставится практически все!
— И это меня тревожит, — вздохнул чародей. — Потому что наши миры, несмотря ни на что, очень похожи.
— Позволь не согласиться. Уже различная судьба древних — с нашей позиции — государств говорит о многом. В вашем мире определяющим фактором является магия, в то время как у нас в основе социальной и политической эволюции лежит научно-технический прогресс. Э-э, то есть…
— Я понял, — успокоил Наум. — Но ведь главное — итог, верно? Меня в вашем мире больше привлекает основное вероисповедание — та же суть, что у ромейского единобожия, но, по всей видимости, совершенно иная судьба.
— Конечно! В мире магии эта вера и не могла распространиться…
— Уверен, все еще впереди, — возразил Наум. — Суть одна: прощение грехов и утешение страждущих. Представь себе руины горделивой империи. Что должны чувствовать ее жители, понимая, что своими руками выкопали себе яму и погубили великое наследие? Вина терзает обитателей Старого Рима — единобожие дает прощение. Горечь накатывает при каждом взгляде вокруг, ибо все говорит об утратах — единобожие утешает. А как не озлобиться на весь мир и не превратиться в варваров, которых еще недавно презирали? На то есть заповедь любви… Суть одна, а значит, одним должен быть и итог. К одной и той же вершине можно прийти разными дорогами.
Собеседник чародея улыбнулся:
— Все пути ведут в Рим — так у нас говорят. Сами римляне, конечно.
— Вот это и наводит на размышления. Скажи, друг, мне показалось или сотовые зерцала действительно напоминают кое-что, виденное мною здесь, у вас?
— Напоминают? Да один к одному! Если бы торгаш не уверял, что это индийское изобретение, я бы заподозрил, что кто-то из моих соотечественников уже осчастливил ваш мир своим посещением.
— И что ты можешь сказать об этом сотовом чуде?
— Ну что… очень удобная вещь. Настолько удобная, что многие к ней привыкают и уже не могут расстаться. Молодежь особенно подвержена заразе. Новая модель — предмет ее мечтаний, а частенько и предел мечтаний.
— Скажи, мой друг, а это техническое чудо меняет образ мыслей?
— Как и всякая новинка…
— Вот об этом я и подумал, — печально вздохнул Наум. — В нашем мире настоящие волшебники стараются создавать то, что соответствует образу мыслей, а не перекраивает его под новые нужды.
— У нас это назвали бы консерватизмом и реакционерством.
— Боюсь, этих страшных слов я не понял, — сознался Наум. — Но звучат они как ругательства.
— В определенном смысле так и есть.
— Разве у вас считается, что ломка мышления — это благо? Впрочем, почему я спрашиваю: в мире, где под сомнение ставится решительно все, иначе и быть не может.
— Ну, это вопрос развития! Человек не должен останавливаться на месте, ему надлежит всегда идти вперед.
— Идти — а не мчаться как оглашенному, не разбирая дороги. А у вас, куда ни посмотри, всюду говорят о повышении скоростей… Впрочем, извини, не мне ругать ваш мир. Всяк сверчок хвалит свой шесток.
— Да нет, ты во многом прав.
— И при этом завидую. Любой из наших волшебников был бы счастлив изобрести хоть какое-то подобие ваших чудес.
Собеседник Наума сказал с улыбкой:
— Позволь повторить твои же слова: все еще впереди.
— Да, — кивнул Наум. — Это и радует, и тревожит. Я не хочу, чтобы в Словени, да и в любой другой земле, люди ставили все под сомнение. Поэтому меня так беспокоят новинки нынешней ярмарки.
— А по-моему, если не считать сотовых зерцал, ничего страшного там нет.
— А очки-духовиды? По счастью, мне кое-что известно о них, хотя это волшебство довольно секретное. Персидские маги изготавливают такие очки только для судебных нужд. Но, похоже, кто-то из волшебников решил нажиться и создал — как это у вас говорят? — левую партию товара. У каждого народа своя Правда богов, свои судебные обряды, и в редкой земле суды не польстятся на чужое новшество. Остается продавать очки простым людям как дорогую, но полезную диковинку, и желательно подальше от своего дома.
— Разве диковинка получилась не полезная?
— О, да! Если не вспоминать о том, что очки слепы в отношении искренности, добра, любви, милосердия — они показывают только неправду! Представь, что ты носишь их — уже через год ты будешь убежден, что на свете живут исключительно лжецы, только некоторые из них пока не успели открыть рот.
— Ломка мышления! — понял собеседник Наума. — Твоя зоркость восхищает меня, мой друг.
— Задним числом зорок, а сколько времени прежде блистал одной слепотой! — горько воскликнул Наум. — Однако что же с Упрямом? Послушай, ты не мог бы еще раз приподнять завесу?
— Боюсь, я слишком устал. Мы ведь довольно подробно наблюдали ярмарку и даже уловили многое из разговора твоего ученика с волхвом.
— Мне кажется, они близки к разгадке. До многого додумались — и вдруг куда-то ушли. Я опасаюсь, не случилась ли какая-то беда?
— Я попробую, — сказал собеседник Наума, втайне очень гордый своим неожиданно качественным (он добился не только четкого звука, но даже цвета) контактом с «небывшим прошлым». — Но гарантии дать не могу.
— Не надо никаких поручительств…
* * *
Принц не впечатлял. Хотя красавчик был — девчонки на такого не то, что неровно дышать, задыхаться должны. Копна черных как вороново крыло волос, перехваченная на лбу тонким серебряным обручем, падала на широкие плечи. Сильные руки открыты только наполовину, но и под короткими рукавами легкой рубахи видно, как мышцы перекатываются. Стан точеный, гибкий — вязанты назвали бы его атлетическим. Осанка величавая, но не заносчивая. Волевой подбородок с ямочкой, красиво очерченные скулы, смоляные росчерки бровей, правильный нос. Губы тонкие, но улыбчивые. А глаза под длинными ресницами — большие, синие, подернутые мечтательной поволокой. Даже бледность у него была изящной, не поганочной.
Невдогад так и подумал: «Ну, не поганка, и ладно…»
Слышно было, как ахают красны девицы и томно вздымают женщины постарше, почтенные матушки — видно, молодость вспоминают. При которой неказистый муж топчется — глянут на него и снова вздыхают, но уже не томно.
Мужики смотрели на принца вендов снисходительно, а вот молодые парни — нарочито свысока, старательно расправляя плечи, играя бровями и кривя губы. В общем, неосознанно желая показать, что они ничуть не хуже. Только красны девицы им не верили и не отводили взоров от Лоуха.
Невдогад народных волнений не разделял. Проталкиваясь поближе к пышному поезду, он с неудовольствием размышлял: да что они в нем нашли? Чего эти девки уж так-то стараются, на глаза ему лезут?
Мало, что ли, в земле славянской красавцев? А им, гляди, иноземного подавай. Только что из черевичек не выпрыгивают…
Потом он подумал: нет, что-то не так. Хоть и в мужском теле, но я ведь тоже девушка! Однако мысли в голову шли исключительно мужские. Колкие, ехидные. Единственный проблеск девичьего сознания привел к тому, что Невдогад вспомнил собственную внешность и пришел к убеждению, что сам выглядит ничуть не хуже. Что ж на него-то не заглядываются?
Венды ехали до того довольные, точно в красоте Лоуха была заслуга каждого.
Лицо князя казалось бесстрастным. Василиса, отца наизусть знавшая, непременно догадалась бы, что его тяготит какая-то дума. А Невдогад, не только знавший князя, но и открывший для себя мир мужских мыслей, с первого взгляда отчетливо понял: жалеет Велислав дочь. Любит до смерти, но понимает, что не может ради нее державой пожертвовать. Хочет, конечно. Так хочет, что Невдогаду страшно сделалось, как он это представил. Но не может.
Велиславу Радивоичу Лоух тоже не нравился.
И чего это венды такие счастливые? Ведь слова хватит, чтобы их через одного в поруб кинуть, а прочих выгнать из Словени поганой метлой.
Под приветствия толпы поезд доехал до холма и начал подъем к кремлю. Народ расходился. «Пора и мне, — решил Невдогад. — А то, чего доброго, совсем обмужичусь». Когда Лоух исчез из вида, он начал ловить на себе взоры задорных глазок дивнинских девушек. И его пугало, что сердце все отчетливей отзывалось сладкой радостью.
Он вспомнил Упряма, представил, что должен был чувствовать бойкий ученик чародея… и спрятавшая в глубине души Василиса отчего-то обиделась, а сам Невдогад чему-то ухмыльнулся.
Все, домой, домой! Пока с ума не сошел… не сошла.
Не сошло?
Частая дробь копыт вплелась в рокот поезда: от ворот, разгоняя прохожих криками, мчался дружинник. Невдогад узнал его — это был Ослух. Что-то в башне?
— Расступись!
Князь обернулся и дал знак, чтобы дружинника пропустили. Но, когда Ослух осадил перед ним коня, жестом велел ему молчать, пока не въехали в ворота. Невдогад не раздумывая помчался прочь, ко вторым воротам — через главные сейчас не пропустят.
— Кто таков? — остановили стражники.
— К Болеславу, по делу, — не задерживаясь, бросил Невдогад, но был оттеснен щитом.
— Занят Болеслав!
Вот тебе раз. Невдогад вдруг понял, что выйти из кремля незнакомому парню — это одно, а зайти — совсем другое. Тогда, вместе со Звонкой и Милочкой, он и не мог привлечь внимания: выходят юнцы, и ладно — кто пускал их, знал, что делал. Но сейчас, во время прибытия важного гостя, вооруженного незнакомца, разумеется, должны прогнать.
— Вы чего, парни? А Василиса-княжна говорила: нужда будет, заходи…
— Кто таков, спрашиваю?
— Да Невдогад я, — признался Невдогад.
Стражники переглянулись. О ночном бое в башне чародея они, конечно же, слышали, как и о том, что бок о бок с учеником Наума дрался некий приятель его Невдогад. Ласовичи отзывались о нем хорошо… Однако долг пересилил:
— А Болеслав тебя знает?
— Ну… лично не встречались, но он обо мне слышал.
— Как освободится, мы его кликнем, — пообещал один из стражников.
— Ты пока обожди, — прибавил второй.
— Да с каких пор честного твердича в кремль не пускают?! — возмутился Невдогад безо всякой надежды — и так заранее знал ответ.
— Случай особый, — пожал плечами первый стражник. — Слышь, а правду говорят, будто Упрям, врагов истребляя, небесные громы призывал?
Как назло, оба были новенькими, и Невдогад, кремлевскую сотню болеславичей знавший поименно, именно этих двоих не помнил.
— Врут, — ответил он. — Упрям огнем повелевал.
— Здорово!
— А княжну откуда знаешь? — спросил второй, глядя без особого доверия.
— Да встретил, когда Упрям до князя ходил.
— Ходят до ветра, деревенщина, — попрекнул стражник.
«Я тебе это припомню», — подумала Василиса.
Вдруг за их спинами возникла Звонка — в приличествующем одеянии, взволнованная.
— Невдогад! — окликнула она. — Где тебя носит? Эй, парни, чего встали, пропустите его, княжна заждалась.
— А он говорит, что к Болеславу наметился, — усмехнулся второй стражник.
— А ты сама-то кто будешь, красавица? — подмигнул первый.
Звонка хотела уже вскипеть по старой привычке, но подумав, согласилась:
— Ну да, красавица и есть. А кто я такая, на вечернем смотре узнаете. Так, — обвела она стражников пугающим взором. — Значит, державу позорите? Молчать! В кремле гости важные, ну как посмотрят на вас — что увидят? Пояса криво сидят, шеломы — вообще, как треухи… так и думала: оружие не чищено, кольчуги не блестят. Имя разводящего! — грозно наступила она на первого.
— П-порскун, — ошалело пролепетал тот, вжимаясь в распахнутый створ ворот.
— Кон, — сообщил ему второй, догадавшись: — Это дочь Болеслава. Кон нам.
— Почему хоругвь криво стоит? — продолжала Звонка, глянув наверх, где колыхалось на ветру полотнище со знаками княжеской власти.
— Ветер, — доложил второй.
— Ветер? А вы на что? На карауле в кремле стоите — даже ветер должны пресекать! А у вас ума хватает только нужных людей задерживать. Идем, Невдогад.
Парень прошел мимо стражников, и Звонка повела его в глубь двора. Оглянулась только, чтобы прикрикнуть:
— Что застыли? Хоругвь сама не выпрямится, железо само не начистится! Ох, набрали новичков…
Отойдя от ворот, Невдогад потянул подругу на передний двор:
— Скорее, там что-то случилось — из башни гонец примчался в мыле.
— Там батя, — мотнула головой Звонка. — Я не пойду.
— Ждите с Милочкой в моей горнице. Одежку мне через окно подадите…
Как ни странно, без праздношатающихся горожан подобраться к князю оказалось проще. Болеславичи разошлись, посольские охранники подались на свое подворье вместе со слугами, бояре — кто в терем поспешил, кто вокруг толокся. Князь, одесник с ошуйником и Лоух с Гракусом, не слезая с коней, о чем-то жарко спорили.
— Это нарочно подстроено! — кричал принц, отмахиваясь от Гракуса, кажется, пытавшегося его утихомирить. — Ваша дружина, похоже, и не собирается выступать в поход. Вы бросаете мою страну на растерзание диким ордам!
— В городе предательство, — стараясь говорить размеренно и негромко, втолковывал ему Накрут. — На ладожан напали наши общие враги.
— А вправду ли было нападение? — воскликнул Лоух.
— Не забывайся! — рявкнул на него Болеслав. — Хоть кто ты будь, а князя во лжи обвинять — язык попридержи!
— Мы готовы выполнить свои обязательства, — ровно сказал князь.
— Это гибель-то моей страны вы называете выполнением обязательств?
— Все не так, мой господин, — безуспешно утешал принца Гракус.
— Довольно! — оборвал князь новый поток обвинений, готовый сорваться с уст Лоуха. — Поговорим в тереме.
Это подействовало, и все направились к крыльцу. Слышавший окончание разговора Невдогад притаился за выступом стены. Мимо него прошел Ослух, стягивая с мокрой головы шлем. К нему подошли двое дружинников, поднесли ковшик кваса и, дав напиться, спросили:
— Что у вас там стряслось?
— Мрак! — коротко ответил тот. — Надо возвращаться… Позовите лекаря, боярин Болеслав дозволил взять полкового.
— Кто? — в голос спросили дружинники.
— Из наших все целы, ни царапины… Извините, ребята, не могу сейчас рассказывать. После. Ведите лекаря.
Те понимающе кивнули и разошлись — один за полковым целителем, другой за лошадью для него.
— Ослух! — не выдержав, подошел Невдогад. — Здоровья тебе.
— Ты?! — удивился он. — И тебе поздорову. Какими судьбами?
— По делу. По общему нашему делу. Ослух, дружище, что там произошло, в башне?
— Не могу сказать.
— Ослух, ну мне-то… я ведь и так во всем по уши увяз! Ну, ради дружбы моей с Упрямом! Он-то хоть цел?
— Цел, — вздохнул Ослух. — Уж, не знаю, как волхву удалось его на ноги поставить… Ты знаешь, зайди в башню, тебя пустят. Упряму друг сейчас нужен. Князь-батюшка сегодня прямо сказал, что не видит оправданий для Наума. Ну, и Упряму, конечно доверие не прежнее. Лас наш сперва закипел, хотел отказаться башню стеречь. Потом остыл… а сейчас, похоже, сам не знает, что думать. Хотя, что тут думать? Все видели, как Упрям и Нещур за ладожан дрались…
— Когда дрались?! Ослух, прошу тебя — кто такой Нещур, с кем была драка?
— С навями. Опять… — сдался дружинник. — Тебя там не было. Ну, может, оно и к лучшему. Нещур — это волхв пришлый, Упрям его где-то раздобыл ночью. А бой… Ладожские чародеи, слышь, со Светорадом во главе, тайными тропами прибыли. А навье засаду устроило. Троих убили. Светорада изранили — еле живого мы его довезли до башни. Буяна, песика говорящего, и то не пожалели, тоже чуть жив.
— Вот о чем Лоух верещал…
— Ага, — кивнул Ослух. — Ладожане, говорят, должны были перебросить нашу долю к соборной дружине в Угорье Ромейское. А теперь кого они перебросят? Сами чуть дышат. А там, в Угорье, без наших всем туго придется.
— И теперь даже свадьбы ему покажется мало… — пробормотал Невдогад. — Спасибо, что рассказал — помог мне. Мы многое прозевали, но, может, теперь спохватимся. Спасибо! — крикнул он уже на бегу, огибая терем.
Звонка ждала его в глухом закутке с одеждой. Невдогад уже по памяти прочел заклинание, глядя на свое отражение в оконном стекле, и вновь обернулся Василисой. Девичье тело казалось одновременно таким родным — и таким незнакомым…
— Рехнуться можно, — проворчала княжна, меняя одеяние. — Пора кончать с превращениями. Что разведали?
— Айда к Милочке, она Непряда трясла — пусть и рассказывает.
Милочка ждала, сгорая от нетерпения. Выскочила навстречу княжне, порывисто обняла, будто давно расстались.
— Ну, что тебе удалось узнать у него?
— Да ничего особенного, Василисушка. Бродит, пьяного изображает наш Непряд. Ищет княжну, чтобы в чем-то покаяться.
— Вот как?! — удивилась Василиса.
— Да, покаяться. Должно быть, в том, что вендам прислуживал. Он теперь отговорить тебя хочет от брака с Лоухом. Даже намекал, что побег устроит. Уродом назвал принца вендского… Видела его, солнышко? Красивенький какой, правда?
— Правда. Ох, хитер Бурезов! Уверена, это по его наущению Непряд старается.
Княжна обхватила голову ладонями и прикрыла глаза, размышляя.
— Выодит, мы вендов на крючок поймали — а Бурезов это понял и решил ими пожертвовать. Стоянка навей потаенная… Забыли мы о ней… Нападение на ладожан давно задумано, и Лоух ведет себя, исходя из прежнего замысла. Но свадьба Бурезову уже не нужна — вендов он в жертву приносит. Он думает, что у нас нет доказательств вины угорцев, ведь иначе мы еще вчера бы все князю поведали. И вот он подкидывает нам Непряда, который наверняка скажет, что козни строил, будучи вендами подкуплен. Простенький такой рассказ, который должен сойтись с нашими подозрениями, как о них Бурезов думает… Так, а дальше что? Сейчас у князя — Лоух с Гракусом. Если Гракус понял, что вендами жертвуют, то он во всем сознается. Но слишком они счастливые, посольские… Ага, вот что: они знают о нападении на ладожан. Ну конечно! И тоже будут играть по-старому, веря, что твердичи вину перед ними признают. Айда к батюшке, девоньки! Самое время сейчас все рассказать. Удумает Гракус хитрить — мы его за жабры быстро возьмем. Главное, чтобы имя Бурезова прозвучало, понимаете? Идемте, девоньки, по дороге коротко расскажу, о чем сейчас услышала. Близ башни чародея был бой…
На ходу, запретив подружкам ахать и охать, княжна поведала о случившемся. Однако, едва подошли они к парадному крыльцу, столкнулись с Велиславом, спешившим вниз.
— Василиса! — подозвал он дочь. Положил руки ей на плечи, долго смотрел в глаза, точно не зная, что выбрать из слов, толкущихся на языке, а потом вдруг водрузил на нос какие-то стекла в роговой оправе и спросил: — Дочка, видела ты упыря по имени Марух?
— Да, — кивнула удивленная княжна.
— Что он делал?
— Марух… меня искал. Упрям просил меня не спешить и не открывать все сразу, и он прав оказался. Мы врага в заблуждение ввели, и теперь я все тебе поведаю…
— Не сейчас, — остановил ее князь. — Только скажи еще, дал он Упряму имена?
— Дал. При мне они, вот этот список. Правда, тут ничего не разобрать, наспех было писано…
Велислав без особого любопытства повертел бересточку и вернул княжне со словами:
— Никуда не девай. Впрочем, что я — сама никуда не девайся. Не слушай никого и никому не верь. Жди, пока я вернусь.
Поцеловал князь Василису в лоб, будто прощаясь, и поспешил к конюшне.
— Отец! Верь Упряму! — крикнула вслед ему княжна. — Я все знаю — ты верь!..
— Иди к себе! — ответил ей отец, полуобернувшись.
— Идем, Василиса Велиславовна, — сказал, подойдя сзади, Болеслав, — Радивоич велел мне присмотреть, чтобы никуда ты не уходила — уважь меня, не подведи.
«Опоздала», — с горечью попрекнула себя Василиса, глядя, как отец покидает кремль. Чутье подсказывало ей, что больше сегодня говорить о тайне предательства не доведется.
Чтобы поддержать блог, можете слать донаты через PayPal на svedok@yandex.ru. Донаты очень помогают наполнению блога новыми интересными материалами :)
#фэнтези #юмор #читать #ироническое_фэнтези #славянское_фэнтези