Ночью она опять плакала. Не специально, во сне. Но всхлипывала и пыталась что-то сказать по-настоящему.
Ульяна Дмитриевна не выдержала, тихо вошла в комнату дочери, прислушиваясь в темноте к ее неясному бормотанию.
«Что же ты маешься, доченька? Что не дает тебе покоя?» - думала она, размышляя включить настольную лампу или оставить все, как есть.
Лариса заметалась на подушке, резко повернулась на другой бок и вдруг села на диване. Она еще не отошла от своего сна и не видела мать, стоящую у дверей комнаты.
- Господи, когда же это кончится? Девочка моя, я так виновата перед тобой. Что же мне делать, чтобы ты простила меня? - тихо произнесла она со слезами в голосе и встала.
- Лара, - шепотом позвала мать, - не пугайся, это я, твоя мама, - поспешила она сказать, увидев, как отшатнулась дочь.
- Мама, ты что тут делаешь?
- Ты опять плакала. Я не могла больше это слушать. Знаешь что, давай выпьем горячего чая. Я тебе с травкой заварю. И сама попью. Скоро утро, вот мы его и встретим вместе.
- Хорошо, - устало и безжизненно произнесла Лариса, - ты иди, заваривай, я приду. В голосе ее смешались отчаяние, боль, надежда. Все то, что испытывает человек долго и безотказно несущий тяжелую ношу.
Ульяна Дмитриевна заварила чай, достала сладости, поставила любимую чашку дочери. Сама Ульяна Дмитриевна любила пить чай горячим, с насыщенной свежей заваркой. Не признавала чай из пакетиков. Поэтому, накрыв заварочный чайник чистым полотенцем, ждала дочь к столу.
Лариса выйти из комнаты не торопилась. Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и долго стояла так, собираясь с мыслями.
«Я не должна ей рассказывать. Она испугается. Начнет переживать. Зачем вешать на нее свою боль и заботу. Зря я сюда приехала. Родителей расстрою. А вдруг вообще, она станет обвинять меня. Бередить раны, разбираться, ругать. Включать учительские постулаты. Так я и сама знаю свою вину. Если бы я могла все изменить», - думала она, перебирая варианты разговора с мамой.
Ульяна Дмитриевна ждала. Она видела, что дочь не легла снова спать, знала, что та обязательно выйдет. Не может человек всю жизнь носить боль в сердце в одиночку. Обязательно должен поделиться с кем-то. А то, что это именно боль, что она живет в самом сердце ее дочери и что эта боль по тем, кого нет рядом, Ульяна Дмитриевна была уверена.
Наконец, Лариса появилась на пороге комнаты. Она была в спортивном костюме, тщательно причесана, с несмелой улыбкой на лице.
- Не дала тебе поспать. В такую рань поднялась, - тихо, но уже без слез сказала она и прошла к столу.
- Наливай свой фирменный чай, будем чаевничать, - попыталась она пошутить, но вышло это не очень складно.
- Наливаю, самый свежий из всех свежих, - поддержала Ульяна Дмитриевна, - только тихо давай, чтобы отец не проснулся. Тоже стал чутко спать. Возраст, видимо. Раньше спал так крепко, что можно было рядом из пушки палить, - она заполняла паузу разговором, давая возможность дочери немного придти в себя.
- Мам, - тихо спросила Лариса, когда они уже почти допивали первую кружку чая, - я вас не очень напрягаю? Свалилась тут, да еще это…, - она замолчала, не в силах продолжать.
Умом понимала, что вот сейчас тот самый момент. Момент, когда можно излить свою боль, поделиться своими мыслями, рассказать и станет легче. Может быть станет. Но душой никак не могла решиться.
- Знаешь, твои ночные слезы, твое состояние, оно ведь от душевных переживаний, верно? – осторожно начала сама Ульяна Дмитриевна, - Ты можешь ничего не говорить, я и так все вижу и слышу. А можешь рассказать. Я постараюсь понять. Я догадываюсь, что это касается Верочки и Виктора. Но их нет. Давно нет. А ты есть и тебе надо жить дальше.
- Я все понимаю, мама. Понимаю и ничего не могу с собой поделать. Она снится мне. Каждый день. Иногда с Виктором вместе. Он молчит и смотрит. А она говорит. Плачет, зовет. Я думала, что это невозможно выдержать. Но вот уже столько лет я с этим живу, как-то держусь. Хотя чувствую, что с каждым днем все труднее. Иногда кажется, что я в другом измерении, это все не со мной. Проснусь, все будет, как прежде. Верочка в своей кровати, Виктор рядом со мной. Просыпаюсь, а вокруг пустота.
Они еще долго разговаривали. Лариса и сама не ожидала, как доверчиво она расскажет матери о своем состоянии. Как в мельчайших подробностях вспомнит тот роковой день, за который винит себя все эти годы.
- Не говори мне ничего, я все сама понимаю, - мягко остановила она мать, когда та попыталась как-то успокоить дочь., - я пыталась все забыть. Я лечилась, отдыхала, меняла обстановку. Осталось поменять мозги. Или сердце. А может быть, просто вынуть душу. Не получается.
- Я только хотела сказать, что это хорошо, что ты приехала к нам. Хорошо, что нашла в себе силы рассказать все. Я не буду ни жалеть тебя, ни осуждать. Все, что надо было, ты сказала сама себе. Я только дам совет. Обычный совет. Сходи к Евдохе. Пообщайся, поговори с ней. Если сможешь, расскажи ей все. Я думаю, нет, я прямо уверена, она поможет. Она знает, что надо делать.
- Да как же я с ней разговаривать буду, она же немая. Даже ответить мне не может. Вообще ничего сказать не может.
- А ты не думай об этом. Многие люди говорят, что когда надо, они слышат Евдоху. Может это и сказки, кто его знает. Но попробовать стоит. А то, что она немая, это даже хорошо. Знаешь, сколько тайн скрыты за этой немотой? Может сотня, а может и больше. Сходи, хуже точно не будет.
- Наверное, ты права, хотя я не верю в помощь какой-то деревенской старушки. Болезни травками лечить, это одно. А вот тут… как тут поможешь? Назад-то ничего вернуть нельзя.
- Вернуть нельзя, а попробовать сделать что-то для собственного спокойствия можно. Да и их, Верочку и Виктора, давно отпустить уже надо. Память о них сохранить, но чистую, светлую.
- Мама, ты прямо как верующая заговорила, а давно ли рьяная защитница официальной медицины была. Ни в каких знахарей и народных лекарей не верила.
- Меняется человек с годами. Опыт приходит, мудрость. Вот и я видимо старею, меняю потихоньку свои взгляды. А Евдоха на моих глазах многим людям помогла. Есть и такие, кого она можно сказать из петли вытащила. Не в прямом смысле, конечно, в переносном. В жизненном. Но вытащила. И жизнь помогла сохранить, и здоровье. За что ей люди всегда будут благодарны.
За разговорами они и сами не заметили, как тусклый рассвет заглянул в окна. Начинался новый день.
Ульяна Дмитриевна занялась приготовлением завтрака. Лариса взялась помогать матери, обещая вкусный обед.
День выдался хоть и пасмурный, но сухой и довольно теплый. Легкий ветерок гонял по улице пожухлую листву, заставлял яркие головки георгинов кланяться прохожим. Соседи привезли огромную машину дров и весело, с шутками и прибаутками таскали их с улицы во двор. Где-то жгли листья, тянуло дымом от осенних костров.
Лариса с отцом убирали двор, готовясь к предстоящей зиме. Она бралась за любую работу, словно соскучилась по простым деревенским делам. Но и во время помощи отцу во дворе и на огороде, и во время приготовления обеда, у нее не выходил из головы утренний разговор с матерью.
Уже после обеда, во второй половине дня Лариса все-таки решилась пойти к Евдокии. Сказав родителям, что прогуляется по деревне, она оделась и вышла за калитку.
Ноги сами понесли ее к магазину. Но встретить Евдоху у магазина, как в прошлый раз, у нее не получилось. Потоптавшись немного у прилавка, она купила коробку конфет, пакет пряников и еще каких-то сладостей.
«Накупила гостинцев, теперь надо нести. Не домой же с этим возвращаться», - уговаривала она себя, сворачивая к дому Евдохи.
Подойдя к калитке, Лариса остановилась.
«Пройти самой? Постучать? Покричать? Собаку я в прошлый раз что-то не заметила», - мысли метались в голове, пока она раздумывала, что делать дальше.
Вдруг кто-то легко коснулся ее плеча. Лариса вздрогнула от неожиданности и оглянулась. Евдоха стояла рядом и внимательно рассматривала ее.
- Я…, - Лариса растерялась, - я вас не видела. А к вам пришла.
Евдоха кивнула головой и махнула рукой в сторону леса.
- В лес ходили? – поняла Лариса и обрадовалась, как легко она поняла немую.
Евдоха открыла калитку и прошла первой, потом остановилась и снова посмотрела на Ларису. Та сделала несколько несмелых шагов вперед. Евдоха опять кивнула и уже увереннее захромала к своему дому.
В руках она несла холщовую сумку, из которой выглядывали веточки какого-то растения. Низ сумки был сырой то ли от корней растения, то ли от росы. Евдохе явно было тяжело, но она не попросила Ларису помочь.
Лариса шла в каком-то оцепенении. Вроде шагала, но не понимала, куда идет, зачем идет. В голове сразу образовалась пустота. Ни одной мысли, даже те, что только что метались в голове, исчезли в одно мгновение.
Она шаг в шаг шла за Евдохой, и как будто даже прихрамывала в такт ей.
Очнулась Лариса уже в небольшой прихожей дома Евдохи, в сенцах. Она словно проснулась. Увидела, как аккуратно женщина поставила в угол свою сумку, как медленно разделась и переобулась, как протянула руку к ее куртке, предлагая раздеться.
Они прошли в комнату, служившую сразу и кухней, и гостиной. Часть комнаты занимала большая русская печь, с чугунками и ухватами. Рядом с закопченными чугунками выделялись яркой расцветкой вполне современные эмалированные кастрюли, ковшик, чайник. Печь делила комнату на две половинки. В одной из них расположилась сама кухня со столом, шкафчиками и полками для посуды.
В другой половине стоял старинный буфет со стеклянными дверцами в верхней части. За дверцами были видны банки, склянки, кувшинчики и другая разномастная посуда, из которой торчали травы, веточки, засушенные цветы.
Рядом с буфетом находилась дверь в другую комнату, спрятавшаяся за цветными портьерами. За этими портьерами и скрылась Евдоха, оставив Ларису стоять посреди комнаты.
Она появилась через несколько минут. Одетая в домашний теплый байковый халат с веселыми цветочками, без своей черной шали и тяжелого пуховика, она сразу стала похожа на обычную деревенскую бабушку, которые балуют своих внуков вкусными пирогами.
Евдоха пригласила Ларису присесть на стул, который стоял рядом с обеденным столом, сама села напротив и положила руки на стол.
Она вопросительно взглянула на Ларису, приглашая к разговору.
- Я, - Лариса запнулась. Она не знала, что надо сказать, с чего начать. Не могла понять, как они смогут общаться.
- Я поговорить хотела, - наконец, выговорила она и попыталась улыбнуться.
Евдоха протянула руки и взяла Ларису за руку. Руки у старушки были мягкие, теплые и какие-то добрые.
- Я по ночам не сплю, сон снится, дочка моя, Верочка, иногда муж, Витя, просыпаюсь от слез. Давно уже, пять лет, не каждый день, но почти всегда, - медленно и неуверенно стала рассказывать Лариса.
Евдоха держала ее за руку, слегка поглаживая по ладошке. Она словно подбадривало молодую женщину, давая понять, что внимательно слушает ее.
Постепенно Лариса успокоилась, стала рассказывать более детально. В какие-то минуты Евдоха прекращала поглаживания, давала Ларисе время остановиться, вспомнить, подумать.
- Я чувствовала, что происходит что-то странное. Он стал задерживаться на работе, уезжать по выходным. Сначала предупреждал, называл разные причины. Потом перестал предупреждать. Говорил, что надо и все. Я нервничала, просила рассказать все, сознаться, подозревала, что у него другая женщина.
Лариса помолчала.
- Я психовала, плакала, ругалась, - тихо произнесла она и опустила голову.
- Он не оправдывался, говорил, что я все выдумала, что ему просто нужен отдых, - продолжила она через некоторое время, - а потом…
Она сама не заметила, как рассказала этой молчаливой женщине все. И как решила помешать мужу уехать в тот день. И как сама затолкала дочь в машину. И как кричала, чтобы он забрал тогда и Верочку с собой, что это она нуждается в отдыхе от такой жизни.
Рассказывала с каким-то отчаянием в голосе, с болью, слезами. В эти подробности она даже маму свою не посвящала, а тут... Незнакомой женщине, да к тому же немой, она рассказала все. Вывернула душу наизнанку, как на исповеди.
- А потом это сообщение. Позвонил незнакомый голос, сказал, что случилась авария, ДТП, Виктор не справился с управлением. Верочка в реанимации.
Лариса снова замолчала. Сил говорить дальше не было.
Евдоха встала. Достала из печи чугунок с горячей водой, поварешкой налила воду в большой фарфоровый бокал, плеснула туда какой-то жидкости темного цвета. По комнате поплыл знакомый запах валерианы.
Она поставила бокал перед Ларисой и жестом показала, что надо пить.
Лариса, мысленно находясь в своих воспоминаниях, механически стала прихлебывать напиток из бокала. Было горячо. Именно вкус горячего напитка немного привел ее в чувство. Она пила мелкими глотками и думала, вспоминала.
- Она пробыла в реанимации три дня. Врачи не делали положительных прогнозов, но через три дня перевели в палату. Она была в сознании, только молчала. Молчала и смотрела на меня. Укоризненно так. Не плакала, не жаловалась. Просто лежала и смотрела. Это было невыносимо.
- Я все время была с ней. Взяла отпуск. Похороны Вити взяли на себя его родственники. Нет, на самих похоронах я была, но потом опять сразу уехала в больницу. Я спрашивала, просила показать, где болит. А она все молчала. Врачи говорили, что надо время, что девочка в состоянии шокового оцепенения, что это пройдет. Должно пройти.
Лариса вцепилась в кружку руками. Пальцы побелели от напряга, голос стал низким и глухим.
- А потом она заговорила. Она сказала только одну фразу: «Мамочка, я не хочу с папой, я хочу с тобой». Но повторила ее несколько раз. Я обрадовалась, обещала ей, что мы всегда будем вместе. Целовала, тормошила. Но она больше ничего не сказала. Это было как раз накануне…
Лариса снова замолчала.
- Ночью ее не стало. Вернее ранним утром. В 4.15. Она просто не проснулась. А я в это время задремала. Там же рядом, сидя у ее кровати. Мне снилось, что она встала и пошла к двери. Я хотела ее окликнуть, но она махнула мне рукой, посмотрела на меня и вышла из палаты. Когда я проснулась, все было уже кончено. Она ушла тихо и незаметно.
Лариса, наконец, поставила бокал на место.
- А я живу. Зачем? Я не хочу жить. Я хочу туда, где они. Хочу к дочери и мужу.
Евдоха снова взяла Ларису за руку.
И Лариса услышала, услышала то, что говорится от сердца к сердцу. Она слышала и понимала все, что Евдоха хотела ей сказать. И это успокаивало. Непонятно как, но успокаивало и давало надежду.
