Проснулась она от того, что подушка была мокрая. Она опять плакала во сне. Плакала и вспоминала.
Нет, не вспоминала, а снова и снова переживала тот злополучный день. Снова и снова испытывала то, что тогда было вне ее сознания. Переживала, плакала, ругала себя, оправдывала и пыталась помочь.
Помочь себе и своей дочери. Это было выше ее сил и возможностей. Умом понимала, что пора прекратить жить прошлым, его нельзя вернуть, но ничего с собой поделать не могла. Почти каждую ночь, вот уже пять лет она видела во сне одно и то же.
Поздний вечер, муж собирается уходить, а она психует, кричит, плачет. Потом чуть ли не бегом одевает свою пятилетнюю дочь Верочку. Она подняла ее с кровати, сонную, ничего не понимающую. Дочь что-то спрашивает, капризничает. А она не слушает. Для нее сейчас главное не дать ему уйти. Уйти просто так. Неизвестно куда, неизвестно к кому. Она с силой сажает сопротивляющуюся дочь в машину к мужу.
И все, дальше тьма, тишина и сквозь эту тишину голос Верочки: «Мама, я не хочу с папой, я с тобой хочу. Мамочка…».
Она затыкает ужи и возвращается в квартиру.
Каждую ночь. Пять лет. Ночь сурка.
Врачи говорили – нервы, подруги успокаивали, как могли, сослуживцы сочувствовали. И все перешептывались. Не в глаза, за спиной, тихонько. Перешептывались и осуждали.
Она это знала. Чувствовала спиной, затылком, где время от времени становилось горячо. Но надо было как-то жить, существовать, кормить свое бренное тело.
Она жила. Как могла. Ходила к психиатру, пила успокоительные, ездила на море, даже в монастырь, находящийся высоко в горах умудрилась забраться. Состояние улучшалось.
Сон оставался. Дыра в сердце никак не хотела затягиваться. Душа плакала и жалела. То ли хозяйку, то ли тех, кого уже не вернуть.
Она дошла до точки. Хотя внешне выглядела вполне презентабельно. Не похудела, не подурнела. Была такой же привлекательной, с ямочками на щеках, когда улыбалась.
И на работе научилась носить маску благополучия. Надоело, что жалеют и сочувствуют.
«Меня не жалеть надо, меня саму в ту машину отправить надо», - думала она, общаясь с сослуживцами с натянутой улыбкой.
И снова плакала по ночам. Теперь уже в доме у родителей, где не появлялась ровно пять лет. С момента той самой трагедии. Не могла смотреть им в глаза, боялась, что не выдержит и совсем сломается. Или они не выдержат.
А теперь приехала. Сама не знала зачем. Может тишины искать, может душу лечить, а может попрощаться.
Лариса встала, включила маленькую настольную лампу. Часы показывали ровно 4.15. Время, когда не стало ее Верочки.
«Мама, зачем мне ехать с папой. Я не хочу с папой. Я хочу остаться с тобой», - снова услышала она за спиной и замерла. Голос звучал так естественно, как будто ребенок стоял рядом с ней. Прямо за ее спиной. Но она не оглядывалась. Знала, там никого нет. Сердце забилось так сильно, словно хотело выскочить и бежать из этого тела.
«Сейчас, сейчас будет легче. Это сон. Просто сон так влияет на нервную систему. На мозг, на мозжечок, на что-то там еще», - думала Лариса, пытаясь успокоиться и унять свое сердце.
Чуть легче стало только под утро. Петух по имени Лаврентий Палыч, оповестил всех о наступлении нового дня. Она снова легла, попыталась уснуть. Перед глазами всплыла картинка.
Вечер, дождь, улица и старуха, одиноко идущая с палочкой по этой улице.
Она вспомнила ее взгляд. Показалось, что старуха заглянула ей прямо в душу.
«Да не могла она заглянуть никуда. Я ведь у окна стояла, просто сверкнуло что-то, мне и показалось», - думала Лариса, проваливаясь в свой беспокойный сон.
Проснулась она от запаха маминых пирожков. С капустой. Запаха детства и беззаботной жизни. Настроение чуточку улучшилось. Она дома, а дома, как известно и стены помогают.
Под окном снова прокричал Лаврентий Палыч.
- Вот неугомонный. Разбудит ведь Ларису. Иди, отец, прикрикни там на него, - услышала она негромкий голос матери.
- Чего на него ругаться? Он свое дело знает. Время оповещает. Теперь вот курочек своих пересчитывает. Слышишь, как забубнил. Не сбивай со счета мужика. Да и лежебокам давно вставать пора, - добродушно, в пол голоса ответил отец.
Лариса встала, накинула легкий халатик и вышла в сени.
Несмотря на то, что в доме давно уже был оборудован и теплый туалет, и удобная ванная с горячей водой, в сенях по традиции стоял большая фляга с водой.
«На черный день», - смеялся отец.
Над флягой на крючке висел ковш. Он здесь всегда висел. Столько, сколько Лариса себя помнила. Правда время от времени мама заменяла ковш на новый, но и эта фляга, и этот ковш были символами стабильности в доме, в семье.
Лариса зачерпнула полный ковш холодной воды и выскочила на крыльцо. Дождя не было. Но воздух был сырой и по-осеннему холодный. Вздрагивая от прохлады, она быстро умылась, поливая себе из ковшика.
«Не надо, чтобы они видели следы бессонной ночи», - думала она, чувствуя, как вода бодрит ее уставшее от беспокойства тело.
- Лариса, ты что это удумала? Простудишься, - услышала она голос матери.
- Детство вспомнить захотелось, - Лариса попыталась улыбнуться легко и беспечно. Мать внимательно посмотрела на нее, покачала головой и сняла с плеча полотенце.
- Вот я тебя сейчас, как в детстве то…
Она сделала вид, что хочет шлепнуть Ларису полотенцем, но та уже проскользнула на кухню, поближе к печке.
Завтрак прошел дружно и быстро. Отец рассказывал, что собирается делать в выходные, мать обговаривала меню, а Лариса вызвалась сходить в магазин.
- Хоть на деревню посмотришь при белом свете. Приехала уж три дня как, а так и не вышла дальше калитки, - одобрил отец.
- Да, деревню нашу и не узнаешь. Раздалась, похорошела. Люди дома каменные строят, у всех почти газ, вода в доме. Сходи, сходи, дочка. Может, из знакомых кого встретишь. Одевайся только теплее, - Ульяна Дмитриевна с любовью посмотрела на дочь.
Они встретились у сельского супермаркета. Знающие люди говорят, что понятие «супермаркет» зародилось именно в деревне. Где в одном маленьком помещении можно было купить и хлеб, и ткань, и хомут для лошади. А еще конфеты, пряники, мыло, спички. Да мало ли чего вмещал в себя деревенский магазин.
Только сейчас это уже было красивое одноэтажное здание с окнами-витринами и стеклянными прилавками.
Старуха как раз вышла из магазина, осторожно спускаясь по ступеньке крыльца. В одной руке она держала сумку с продуктами, другой с усилием опиралась на палку.
Лариса подошла ближе. Остановилась рядом.
- Здравствуйте, - сказала она и удивилась, как внезапно осип ее голос.
Волнения и страха не было, было желание подойти ближе. Словно магнитом тянуло ее к этой старухе. Теплым магнитом.
Женщина остановилась и подняла глаза на Ларису. Улыбнулась краешками губ. И кивнула.
- Я вас вчера в окно видела. Я Лариса. Лариса Сидоркина. Дочка Ульяны Дмитриевны и Глеба Захаровича, агронома. Правда теперь я Мокрушина, - она говорила быстро, немного сбивчиво, словно боялась, что женщина не дослушает и уйдет.
Но та не ушла. Стояла, кивала и улыбалась. И только когда она с усилием переложила сумку с продуктами в другую руку, поменяв местами с палкой, Лариса опомнилась.
- Тяжело. Давайте я вам помогу, - она протянула руку к сумке.
Старуха, которая при ближайшем рассмотрении оказалась не такой уж и старой, отрицательно покачала головой. Потом приложила руку с палкой в сердцу, словно благодарила за желание помочь. Махнула той же палкой на двери магазина, показывая, чтобы Лариса шла в магазин.
- Ничего, я потом схожу. Давайте помогу.
Повинуясь какому-то порыву, она все-таки взяла сумку и пошла рядом с женщиной.
Как оказалось, Евдокия Карпова жила всего в трех домах от магазина. И хоть шли они довольно медленно, но вскоре пришли к почти новому деревянному забору из штакетника, к калитке, аккуратно выкрашенной в зелены цвет. За забором стоял добротный дом с крышей из оцинкованного железа. От калитки к дому вела вымощенная кирпичом дорожка, по обеим сторонам которой горели огоньки бархатцев.
«Ничего себе домик у старушки. А мама говорила, что поселилась в старом доме, про выбитые окна рассказывала», - подумала Лариса, провожая женщину до крыльца дома.
Поднявшись на крыльцо из двух довольно широких ступенек, старушка пригласила Ларису войти. Но тут неведомый страх и какое-то предчувствие сковали Ларису. Она не могла сделать ни шагу в открытую перед ней дверь.
Евдокия покачала головой, поставила палку в угол и протянула руку за сумкой. Лариса с трудом подала сумку.
Женщина махнула рукой к калитке, а потом опять жестом предложила зайти. И Лариса поняла.
- Спасибо, зайду в другой раз, - сказала она, повернулась и медленно пошла назад.
Уже закрывая за собой калитку, она оглянулась. Евдокия стояла на крыльце и также пристально смотрела на Ларису.
Народ толпился в магазине кучками. Не столько выбирали товар, сколько общались, обменивались новостями, что-то рассказывали друг другу. Это тоже специфика деревенской жизни. Знакомых среди них не было, чему Лариса очень обрадовалась. Быстро сделала покупки и пошла домой.
День прошел в хлопотах, домашних делах, разговорах о старых знакомых.
- Мам, а дом то у этой Евдокии очень даже ничего, - вспомнила вдруг Лариса.
И рассказала матери, как помогла женщине донести сумку.
- Меня как будто ноги сами к ней вели, прямо магнитом тянуло.
- Так может тебе к ней и надо, - тихо ответила Ульяна Дмитриевна, глядя на дочь, - она многим помогала и тебе поможет. Ты сходила бы, дочка.
Лариса вопросительно-удивленно посмотрела на мать.
- Я же вижу, что с тобой не все в порядке, слышу, как плачешь по ночам, а потом встаешь, ходишь, вздыхаешь. Ждала, что сама расскажешь, как время придет. А тут Евдоха...
Ульяна Дмитриевна опять посмотрела на дочь тем долгим, внимательным и все понимающим взглядом, каким могут смотреть только матери.
- Схожу, мам, - Лариса опустила глаза и замолчала, - потом, может быть.
- А дом..., - продолжала разговор Ульяна Дмитриевна, - так это ей люди, сельчане отстроили. Лет десять назад или чуть больше. Она долго жила в своей развалюхе. Никакой помощи не принимала. Хотя сама ко всем с доброй душой. И лечила, и лесными травками снабжала, и боль-печаль из души прогоняла. Многим помогла. Мы и сами не заметили, как потянулись люди к ней со своими хворями и проблемами. А все с легкой руки старика Силантия.
Лариса устроилась поудобнее, отложила в сторону ноутбук. Ей было интересно послушать рассказ матери.
- Так вот, лет десять-двенадцать назад дом у Евдохи сгорел. Совсем, дотла. И пожарные не успели. Сухие бревна сразу охватило со всех сторон. Люди говорили, что поджог, власти сказали, что короткое замыкание произошло, проводка старая была.
- А сама, она как же, старушка. Ведь даже кричать не может, чтобы на помощь позвать.
- Евдоха то? Так не было ее дома. С раннего утра в лес ушла. Заготовки делать. Она раньше могла уйти в лес и день-два не возвращаться. Все искала нужное время, нужные травки. Так и в этот раз. Ушла из дома, а вернулась уж к головешкам горелым. Ничего не осталось.
- Ее к себе тогда Силантьев сын, Павел забрал. Соседи они. Он первый и пожар увидел, и тушить начал, чтобы огонь на их избу не перекинулся. Свою избу спас, а вот Евдохину не смог. Почти год Евдоха у него жила. Сына его, Митеньку на ноги подняла. Он у них с рождения какой-то слабый был. Все время болел. А ты не помнишь разве? Ты же с Митькой этим в одном классе училась.
- Это который Митька? Касьянов что ли?
- Ну да.
- Помню, конечно. Он что здесь так и живет?
- Нет, он теперь военный. Тоже вот в гости в отпуск ждут. Со дня на день обещается. Он, кстати и не женат до сих пор.
- Мам, ты не про Митьку, ты про Евдоху давай.
- Ну так вот, Павел этот через год стал материал закупать, сруб специально заказал, чтоб готовый был уже. Мужики интересовались, строиться мол надумал. Расширяться. А когда он на участке Евдохи все расчищать стал, догадались. И сами помощь предложили. Так всей деревней дом и поставили. Павел сруб купил, народ на крышу скинулся, печника хорошего нашли. А тут меценат один объявился. Как раз к случаю. Помог в дом и газ, и воду провести.
- Какой еще меценат?
- Предприниматель какой-то. Сказал, что большой должок у него перед Евдохой. Сильно она помогла ему. Вот и позаботился. Так что живет она теперь с удобствами.
- Повезло старушке, - задумчиво проговорила Лариса.
- Дело тут не в везении. Дело в человеке. Правильно отец наш сказал. Широкой души человек. А живет она скромно, тихо. Никогда ничего не просит.
- Мам, она и сейчас лечит?
- Не знаю. Лечит, наверное. Это же когда кому надо, обращаются. Не поликлиника. Часов приема нету.
И Ульяна Дмитриевна опять посмотрела на дочь. Лариса встала, потянулась.
- Тепло у нас дома, хорошо. Пойду папке в огороде помогу. Что он там делает?
И вышла из комнаты, чувствуя как смотрит мать ей вслед.
