Письмо пришло внезапно, как удар обухом. Вместе с ним в ее бедную, пропахшую дымом и старой болью избу ворвалось прошлое. То самое, что она пыталась забыть. И теперь оно стояло на пороге в образе двух испуганных детей — мальчика и девочки, чьи глаза были живым напоминанием о человеке, который когда-то оставил ее умирать с голоду.
Душный воздух в комнате словно сгустился, превратившись в сироп из пыли и старой боли. Анна стояла у окна, затянутого желтой марлей, и смотрела, как по улице размыто плывут фигуры прохожих. В руках она сжимала треугольник письма — тот самый, что перевернул ее и без того неспокойную жизнь. Каждое слово на проштампованной бумаге жгло пальцы, как раскаленный уголь.
«...как ближайшая родственница, Вы обязаны принять на свое иждивение несовершеннолетних детей репрессированного Петра Ивановича Зарубина, Светлану и Игоря...»
Репрессированного. Слово-приговор. Слово-клеймо. Но для Анны оно звучало как насмешка. Петр Иванович. Дядя Петя. Тот самый, что когда-то, в страшном тридцать третьем, захлопнул дверь своего сытого, пахнущего щами и свежим хлебом дома перед ее матерью. Анна до сих пор слышала, как хрустел под ногами снег, и как тоненько, почти по-щенячьи, плакала мама, получив от ворот поворот. «Сестренка, самим не хватает,» — бурчал дядя, избегая смотреть им в глаза. А через неделю мама умерла от голода и тифа. Анну спасли соседи, подкармливая тем, что сами могли урвать.
И вот теперь его дети. Его кровиночки.
Дверь скрипнула. На пороге, прижавшись к косяку, стояли они. Девочка лет десяти, Светлана, с вздернутым подбородком и вызывающим, полным ненависти взглядом больших серых глаз. Она вцепилась в руку младшего брата, мальчика лет пяти. Игорь, бледный, с большими испуганными глазами, прятал лицо в складках ее поношенного платьица.
— Вот ваша новая квартира, — голос Анны прозвучал чужим, металлическим. — Угол там, за печкой. Там и будете спать.
Светлана не пошевелилась. Ее взгляд скользнул по голым, закопченным стенам, по единственной табуретке, по жестяному чайнику на плите.
— Нас прислали к тете Ане, — сказала она твердо, будто заученный урок. — А не в тюрьму.
— Здесь тетя Аня и есть, — усмехнулась Анна. — И тюрьма тут тоже. Для всех нас.
Она отвернулась к окну, давая им понять, что разговор окончен. Сердце колотилось где-то в горле, гневное и беспомощное. За что? За что ей, отдавшей все силы, чтобы выжить в одиночку, теперь тащить на себе это наследие ее палача? Она слышала, как они, шаркая ногами, прошли в угол. Как упал на пол узел с их небогатым скарбом. Как зашмыгал носом Игорь.
— Не плачь, — прошептала Светлана, и в ее голосе прозвучала недетская суровость. — Папа сказал, что мы должны быть сильными.
Услышав про папу, Анна резко обернулась.
— Ваш папа, — выдохнула она, и каждое слово было отточенным лезвием, — когда-то оставил меня и мою мать умирать с голоду. Помните об этом. Каждый раз, когда будете класть в рот кусок моего хлеба.
Она ждала слез, испуга, дрожи. Но Светлана лишь подняла на нее свой горящий взгляд. В ее глазах не было страха. Только холодная, как январьский лед, обида.
— Вы врете, — тихо, но четко сказала девочка. — Мой папа не мог так поступить. Он хороший. Его забрали по ошибке.
Анна засмеялась. Горько и коротко.
— Ошибка... — повторила она. — Ошибка — это то, что вы здесь оказались. А то, что сделал ваш отец — это не ошибка. Это правда жизни.
Она подошла к столу, отломила от краюхи черного, как земля, хлеба два небольших куска и протянула детям.
— На сегодня хватит. Завтра будем думать, как жить дальше.
Игорь робко потянулся к хлебу, но Светлана резко дернула его за руку.
— Мы не голодны, — солгала она, глядя прямо на Анну.
Живот девочки предательски урчал, а глаза Игоря наполнились слезами. Но она стояла насмерть, маленькая, гордая крепость, защищающая последнее, что у нее осталось — веру в отца и свое достоинство.
Анна с силой швырнула хлеб на стол. Крошки разлетелись по всему полу.
— Как знаете! Голодайте! — крикнула она и выбежала из избы, на воздух, который от слез затуманился в глазах.
Она стояла, прислонившись лбом к прохладной коре березы во дворе, и пыталась унять дрожь. В ушах звенело. В висках стучало: «Чужие. Чужие. Чужие». Они были плотью от плоти того человека, который отнял у нее самое дорогое. Как она может их принять? Как может на них смотреть?
А внутри, под толщей обиды и гнева, шевельнулось что-то маленькое и жалкое — воспоминание. Воспоминание о том, как много лет назад тот самый дядя Петя, еще молодой и смеющийся, качал ее, маленькую Анну, на колене и дарил ей пряничного петушка. Но это воспоминание было таким далеким и призрачным, что его тут же поглотила черная дыра голодного тридцать третьего.
Из избы доносился сдержанный плач. Плакал Игорь. И упрекающее молчание Светланы было слышнее любого крика.
Анна подняла голову к небу. Оно было серым, низким, безучастным. Она осталась одна. С двумя чужими кровиночками, с грузом прошлого, которое, казалось, не оставило шансов на будущее. Первая битва была проиграна, и война только начиналась.
***
Ту ночь Анна провела у печки, сидя на табуретке и уставившись в потухшую топку. Из угла за занавеской доносилось ровное, тяжелое дыхание детей. Они уснули, сломленные усталостью и голодом, проиграв битву, которую сама Светлана так отчаянно пыталась вести. Анна не могла уснуть. Каждый шорох, каждый вздох заставлял ее вздрагивать. Эти звуки были чужими, они нарушали устоявшуюся, горькую гармонию ее одиночества.
Она встала и бесшумно подошла к занавеске. При лунном свете, пробивавшемся в окно, дети казались хрупкими, почти бесплотными. Игорь прижимался к сестре, его ресницы были влажными от слез. Светлана даже во сне сжимала кулачки, и на лице ее застыло выражение обиды и непокорности. В эту минуту они не были похожи на ненавистного дядю Петра. Они были просто детьми. Испуганными, одинокими. Как она когда-то.
Но мысль тут же отозвалась едким укором. «Смягчаешься? Уже забыла, как мама плакала у их порога?» Анна резко отвернулась и вернулась к печке. Нет. Жалость — это роскошь, которую она не могла себе позволить. Это ловушка. Она даст им кров и еду, ровно столько, чтобы не сгинуть с голоду, но не более. Никакой нежности. Никакой любви. Их отец отнял у нее все это, и теперь справедливость была лишь в том, чтобы держать дистанцию.
Утро началось с молчаливой войны. Анна разожгла печь и сварила пустую баланду из горсти муки и картофельных очистков. Она поставила миску на стол.
— Ешьте. Сегодня нужно идти в лес. За дровами и грибами. Без дела сидеть не будем.
Светлана молча подвела Игоря к столу. Она сама кормила его с ложки похлебкой, не притрагиваясь к своей порции.
— Ты почему не ешь? — не выдержала Анна.
— Сначала брат, — отрезала девочка, не глядя на нее.
Игорь ел жадно, обжигаясь. Анна видела, как Светлана сглатывает слюну, но та упрямо отворачивалась. Эта девочка будто проверяла на прочность ее саму, всю ее выстроенную стену из злобы. Это бесило.
После завтрака Анна выдала им старую корзину и тупой зазубренный нож.
— Пойдемте. И не отставайте.
Дорога в лес пролегала через всю деревню. Анна шла впереди, не оглядываясь, но кожей чувствовала на себе любопытные, сочувственные или осуждающие взгляды соседей. «Вот, Анка, приютила детей врага народа. Дура, на свою голову». Дети шли сзади, держась за руки. Вдруг Игорь споткнулся о камень и упал, разбив колено в кровь. Он не заплакал, лишь тихо всхлипнул, закусив губу.
Анна остановилась, обернулась. В ее глазах читалось лишь раздражение. «Еще и эти проблемы...»
Светлана, не говоря ни слова, наклонилась, оторвала подол своей рубахи и перевязала брату рану. Ее движения были резкими, почти злыми. Она подняла на Анну взгляд, полный немого укора: «Видишь? Ты нам не нужна. Мы сами справимся».
Этот взгляд обжег Анну сильнее, чем могла бы обжечь мольба о помощи. Она резко повернулась и пошла дальше, сжав кулаки.
— Вставай, Игорь, — услышала она за спиной твердый голос Светланы. — Не показывай, что тебе больно.
Лес встретил их прохладной тенью и гулом комаров. Анна, не глядя на детей, стала собирать хворост.
— Собирайте сухие ветки. Только не шумите и далеко не уходите, — бросила она через плечо.
Она ушла вглубь, за сосны, чтобы просто не видеть их. Чтобы хоть на минуту снова почувствовать себя одной. Сердце ее било тревогу. Сцена с упавшим Игорем стояла перед глазами. Не его кровь на коленке, а гордое, окаменевшее лицо Светланы. Она, Анна, которая знала, что такое голод и боль, вела себя точно так же, как тот, кого она презирала всю жизнь. Как ее дядя Петр.
«Нет! — яростно спорила она сама с собой. — Это совсем другое! Он был сыт и богат, а я... я едва свожу концы с концами! Мне не до нежностей!»
Внезапно ее мысли прервал отдаленный, но отчетливый звук — треск сучьев и испуганный, тонкий вскрик. Игоря.
Анна замерла на секунду, сердце уйдя в пятки. Потом, сбросив охапку хвороста, она бросилась на звук.
— Игорь! Светлана!
Она выбежала на полянку и увидела следующее: Игорь, белый как мел, стоял, вцепившись в сестру. А в десяти шагах от них, нюхая воздух, стоял огромный, тощий волк. Его шерсть была свалявшейся, ребра проступали под кожей. Голодный. Один из тех, кого голодная зима выгнала к человеческому жилью. Зверь щерил желтые клыки, и в его глазах горел неприкрытый, дикий голод.
Светлана заслонила брата собой, в ее руке был тот самый тупой нож. Руки ее тряслись, но она не отступала.
Время остановилось. Анна смотрела на эту картину: два худых, беззащитных ребенка и голодный хищник. И в этот миг все ее обиды, вся злоба, вся боль — все это исчезло. Остался только первобытный, всепоглощающий ужас. Ужас от мысли, что она может их потерять. Не детей дяди Пети. Их. Светлану и Игоря.
Не думая, не помня себя, она с громким криком бросилась вперед, подхватывая с земли толстую суковатую палку.
— Убирайся! Пошел вон! — закричала она, размахивая палкой и заслоняя собой детей.
Волк на мгновение замер, удивленный этой внезапной атакой. Их взгляды встретились — глаза полные отчаяния женщины и глаза полные голода зверя. Казалось, длилось это вечность. Потом волк, не выдержав, отступил на шаг, рыкнул и медленно, нехотя, скрылся в чаще.
Анна стояла, тяжело дыша, все еще сжимая в онемевших пальцах палку. За ее спиной было тихо. Она обернулась.
Светлана смотрела на нее. Впервые за эти сутки в ее глазах не было ни ненависти, ни вызова. Только шок, страх и... вопрос? Словно она увидела Анну впервые. Игорь тихо плакал, прижавшись лицом к ее спине.
Опустив палку, Анна сделала шаг к ним. Ее руки все еще дрожали.
— Идите... идите за мной, — прохрипела она. — Быстро.
Она не обняла их. Не приласкала. Но в ее голосе уже не было прежней ледяной стужи. В нем была тревога. Забота. Первая, робкая трещина в стене, которую она так тщательно выстраивала. Они молча, не отпуская друг друга, пошли за ней по тропинке домой. И это молчание было уже другим. Оно было общим.
***
Обратная дорога в деревню была молчаливой, но это молчание теперь висело между ними тяжелым, невысказанным вопросом. Анна шла впереди, но уже не так стремительно, как утром, постоянно косилась назад, проверяя, идут ли дети. Светлана неотрывно смотрела ей в спину, а Игорь, утирая украдкой слезы, крепче сжимал ее руку. В его маленьком мире только что произошло землетрясение: страшный зверь, крик тети Ани, которая бросилась на него с палкой, и странная, непонятная дрожь в ее голосе, когда она велела им идти.
Анна не могла унять внутреннюю дрожь. Перед глазами все стоял образ волка — тощего, голодного, опасного. Но странным образом этот образ сливался с ее собственным отражением, которое она видела в себе последние годы. Такой же озлобленный, голодный на доброту, готовый укусить любого, кто приблизится. А еще — с образом Светланы, которая с тупым ножом в руках встала между братом и опасностью. «Яблочко от яблони...» — с горечью подумала Анна, но на этот раз в этой мысли не было злобы. Было что-то похожее на усталое признание.
Дома она, не глядя на детей, затопила печь погорячее.
— Раздевайтесь. Грейтесь, — бросила она, насыпая в чугунок картошки. — Мерзли, наверное.
Она варила похлебку, и в голове у нее стучало: «Зачем? Зачем я это сделала? Потому что они дети? Или потому что... они мои?» Это последнее слово прозвучало в ее сознании так неожиданно и странно, что она чуть не уронила половник. Нет, конечно нет. Они чужие. Она просто исполнила свой долг, любой бы на ее месте так поступил. Любой, кроме дяди Пети, — едкая мысль вернулась, но уже без прежней силы, будто кто-то выключил ее источник.
Когда похлебка была готова, она налила три полные миски. Впервые. Раньше она ела отдельно, будто подчеркивая границу. Сегодня поставила все миски на один стол.
— Садитесь. Ешьте, — сказала она, и голос ее сорвался.
Светлана медленно подошла к столу, все еще смотря на Анну с немым вопросом. Игорь, повинуясь запаху пищи, сразу уселся на лавку.
— Спасибо, — тихо, почти неслышно, сказала девочка.
Анна вздрогнула. Это было первое слово, не связанное с противостоянием. Она кивнула, не в силах ничего ответить.
Они ели молча. Тишину нарушало только звонкое чавканье Игоря. Анна украдкой наблюдала за ними. Как жадно они ели. Как Светлана, заметив, что у брата на щеке осталась картофелина, осторожно смахнула ее пальцем и сунула ему в рот. Этот простой, почти материнский жест тронул Анну за живое. Она вдруг с ужасом представила, что было бы, если бы волк... если бы она не успела... Ей стало физически плошно.
После ужина Светлана, не дожидаясь приказа, собрала миски и отнесла их к ушату. Это была первая попытка помочь по хозяйству.
— Можно я... можно я помою? — неуверенно спросила она.
Анна снова кивнула. Она чувствовала себя выжатой, как тряпка. Все ее принципы, вся злоба куда-то ушли, оставив после себя лишь пустоту и усталость.
Ночь не принесла покоя. Анна ворочалась на своей кровати за печкой. Она слышала, как за занавеской ворочается Светлана.
— Тетя Аня? — тихо позвала девочка в темноту.
— Что? — отозвалась Анна, неожиданно для себя.
— А волк... он больше не придет?
В ее голосе не было прежней стальной уверенности. Был просто детский страх.
Анна замерла. Старое «сама виновата» уже вертелось на языке, но она его проглотила.
— Нет, — сказала она тверже, чем хотела. — Не придет. Я не дам.
Наступила тишина. Потом послышался сдавленный вздох и шорох — Светлана, видимо, обняла брата покрепче.
— Спи, — сказала Анна. И после паузы добавила: — Спите спокойно.
Она лежала и смотрела в потолок. Что-то сломалось. Что-то изменилось. Она рискнула жизнью для этих детей. Не для себя, не для принципа, а для них. И этот поступок, этот инстинктивный порыв, оказался сильнее всех ее многолетних обид. Стена дала трещину, и сквозь нее пробивался свет, такой непривычный и пугающий, что она закрыла глаза, пытаясь спрятаться от него. Но он уже был внутри. И бороться с ним было бесполезно.
***
Мысль о новой вылазке в лес повергла Анну в ужас. Но дров не было, а последние припасы подходили к концу. Отступать было некуда.
На этот раз она не шла впереди, а держалась рядом с детьми, ее взгляд постоянно скользил по опушке, выискивая малейшую опасность. Светлана, обычно такая замкнутая, сегодня неотрывно смотрела по сторонам с тихим, подавленным любопытством. Даже Игорь, чья рана на колене уже покрылась тонкой корочкой, был непривычно тих.
«Боятся», — с щемящей ясностью поняла Анна. И этот страх был ее виной. Не волка, а ее — ее холодности, ее злобы, которая сделала этот мир еще более враждебным.
— Далеко не уходим, — сказала она, и голос ее прозвучал не как приказ, а как предупреждение. — Собирайте хворост тут, на поляне. Я буду рядом.
Она взялась за работу с лихорадочной энергией, пытаясь заглушить внутренний разлад. Но чем больше сучьев она ломала, тем сильнее нарастало чувство, что она ломает что-то внутри себя. Старые обиды, словно высохшие ветки, трещали и падали, но на их месте не появлялось ничего нового, лишь пустота и растерянность.
Внезапно Игорь, который копошился у коряги, радостно вскрикнул:
— Смотри! Дом!
Анна подняла голову. Сквозь частый ельник, на небольшом пригорке, и впрямь виднелась покосившаяся избушка, больше похожая на большую поленницу, поросшую мхом. Местные шептались о каком-то старике-отшельнике, но Анна никогда не видела его и не стремилась к встрече. Люди приносили только боль.
— Не ходи туда! — резко крикнула она Игорю, но было поздно. Мальчик, движимый детским любопытством, уже продирался сквозь кусты.
— Игорь! — испуганно позвала Светлана и бросилась за ним.
Проклиная все на свете, Анна помчалась следом. Она ожидала всего — от сумасшедшего старика с ружьем до новой опасности. Но то, что она увидела, выйдя на опушку у избушки, заставило ее замереть.
На колоде у входа сидел высокий, иссохшийся, как сухарь, старик с длинными седыми волосами и бородой, в которых запутались былинки и листья. Он был не страшен. Он был бесконечно одинок. Его глаза, цвета выцветшей на солнце листвы, смотрели на детей без удивления, с глубоким, древним спокойствием.
Игорь остановился в двух шагах от него, разглядывая во все глаза.
— Ты кто? — без обиняков спросил мальчик.
Старик медленно улыбнулся, и его лицо покрылось паутиной морщин.
— Я — Матвей. А ты кто?
— Я — Игорь. А это моя сестра Светлана. А это... — он обернулся на подбежавшую Анну и замолчал, не зная, как ее представить.
Анна, запыхавшаяся, с комом в горле, шагнула вперед, инстинктивно заслоняя детей.
— Мы... мы просто собирали хворост. Не хотели беспокоить.
Матвей кивнул, его взгляд скользнул по ее лицу, по застывшей в глазах боли, по напряженным плечам, и будто прочитал всю ее историю.
— Никто не беспокоит, — сказал он тихим, глуховатым голосом, будто давно отвыкшим от речи. — Редко у меня гости. Проходи, садись, Игорь. Видишь, там пень теплый, на солнышке.
Его простота и отсутствие какой-либо угрозы обезоружили Анну. Она стояла, чувствуя себя нелепо, пока Светлана и Игорь, повинуясь какому-то безошибочному детскому чутью, устроились на указанном пне.
— Вы откуда? — спросил Матвей, глядя на Анну.
— Из деревни. — Она не хотела говорить, но что-то в его тишине вытягивало из нее слова. — Мы... недавно вместе.
— Вижу, — старик протянул корку хлеба Игорю, который взял ее, не сводя с него глаз. — Семья — это великий дар.
Анна фыркнула. Звук получился резким и неприятным.
— Не всякая семья — дар. Иногда это крест.
Матвей внимательно посмотрел на нее, и в его взгляде не было осуждения.
— Знаю. Горький крест. Я сам когда-то его нес.
Он помолчал, глядя куда-то вдаль, за деревья, будто видел там нечто, недоступное им.
— У меня была семья. Жена, дочка. Маленькая, вот как этот паренек. — Он кивнул на Игоря. — Но я был молод, глуп и полон злобы. На весь мир. Мне казалось, что все мне должны, а они... они мешали мне этой злобой наслаждаться. Я пил, обижал их... Однажды, после большой ссоры, жена ушла. Навсегда. Взяла дочку и ушла. А я... я был горд. Думал, и не надо, справлюсь один. А потом... потом понял, что остался в пустоте. Искал их. Всю жизнь искал. Но так и не нашел.
Он говорил просто, без пафоса, но каждое слово падало на Анну, как тяжелый камень. Она смотрела на его сгорбленную спину, на руки с распухшими суставами, на одинокую избушку, и ей стало физически холодно.
— И вот... ты так и живешь один? — тихо спросила Светлана, ее глаза были широко раскрыты.
Матвей повернулся к ней, и в его взгляде была бесконечная, выжженная скорбь.
— Да, дитя мое. Один. Потому что моя злоба и гордость построили эту избушку задолго до того, как я сложил ее из бревен. Они стали стенами, за которыми я заперся от всего мира. А когда опомнился... все уже ушло. И ключ от этих стен я потерял навсегда.
Его слова нависли в воздухе, звенящей тишиной. Анна смотрела на него — живое воплощение одиночества, ходячее предупреждение. И в нем она с ужасом узнавала себя. Свою избушку из обид. Свои стены из злобы. Свой потерянный ключ.
— Нам пора, — внезапно, срывающимся голосом сказала она. — Дети... домой.
Матвей медленно кивнул.
— Идите с Богом. И помните... стены, которые защищают от боли, рано или поздно начинают душить того, кто внутри.
Анна, не глядя на него, почти побежала прочь, сгоняя с глаз предательские слезы. Дети молча бежали за ней. Они шли обратно по тропинке, и образ старика Матвея, его пустая избушка и его страшные слова висели над ними, как холодная тень. Теперь Анна понимала — встреча в лесу была не случайностью. Это был суд. Суд над ее собственной душой.
***
Обратная дорога показалась Анне бесконечной. Слова Матвея звенели в ушах, словно набат: «...стены, которые защищают от боли, рано или поздно начинают душить того, кто внутри». Она шла, почти не видя пути перед собой, сжимая в окоченевших пальцах подол платья. Внутри все горело. Горело стыдом, ужасом, осознанием.
Она строила эти стены. Кирпичик за кирпичиком — из голодного тридцать третьего, из захлопнутой двери, из слез матери. Она утешала себя ими, лелеяла свою боль, как дитя, и смотрела на мир сквозь узкую бойницу ненависти. И вот теперь, в образе дряхлого старика, жизнь показала ей ее будущее. Такое же одинокое, такое же выжженное. Он потерял семью из-за злобы. Она же, еще не обретя ее, уже готова была потерять все из-за старых, проржавевших обид.
Дома она механически затопила печь, поставила чугунок. Движения были отработанными, бессмысленными. Дети притихли, украдкой поглядывая на нее. Они видели, что с ней творится что-то непонятное и страшное.
Вечерняя суета не принесла облегчения. Когда стемнело и Игорь, утомленный долгой дорогой и впечатлениями, уснул за печкой, наступила та тишина, которой Анна боялась больше всего. Она села на табуретку у горячей печки и уставилась на прыгающие язычки пламени. Они отражались в ее широких, невидящих зрачках.
Светлана сидела напротив, на полу, поджав под себя ноги, и молча наблюдала за тетей. Она видела, как дрожат ее руки, как сжаты ее губы, как в глазах стоит какая-то мучительная, неразрешимая борьба.
И вдруг Анна заговорила. Тихо, прерывисто, будто не детям, а самой себе, выговаривая давно засевшую занозу.
— Он... ваш отец... — голос ее сорвался. — Он был тогда таким сытым. Таким довольным. А у нас с мамой... — она сглотнула ком в горле. — У нас не было ничего. Мама стучала в его дверь, а я стояла сзади и смотрела, как в окошке горит свет, и пахнет щами... Он сказал: «Сестренка, самим не хватает». А через неделю... через неделю мама умерла.
Она замолчала, давясь слезами, которые наконец прорвались наружу. Они текли по ее щекам не каплями, а целыми ручьями, беззвучно, но оттого еще страшнее. Это были не слезы жалости к себе, а слезы прощания. Прощания с той девочкой, которая осталась за той дверью. С той болью, которую она носила в себе все эти годы.
— Я так боялась снова почувствовать этот голод, — прошептала она, сжимая кулаки. — Не только хлебный. Душевный. Я думала, если никого не впускать, то и не будет больно. А получилось... получилось как у того старика. Я сама себя в тюрьму посадила.
Светлана сидела, не шелохнувшись. Впервые она видела взрослую, сильную тетю Аню такой — беззащитной, сломленной, плачущей. И эти слезы растаяли последние льдинки в ее собственном сердце. Она медленно поднялась, подошла к Анне и, не говоря ни слова, осторожно, как взрослая, обняла ее.
Анна вздрогнула от этого прикосновения. Оно было теплым, живым, настоящим. Она не оттолкнула девочку. Она, наоборот, прижалась к ее худенькому плечу и дала всему накопившемуся горю вырваться наружу. Она плакала о матери. О потерянных годах. О своей жестокости. О том страхе, что охватил ее в лесу, когда она увидела волка напротив этих детей. Ее детей.
— Прости меня, — выдохнула она, обращаясь и к Светлане, и к тени своей матери, и к самой себе. — Простите... Я... я не хочу быть как он. Я не хочу остаться одна.
Светлана, сама плача, гладила ее по спине, как когда-то, наверное, гладила плачущего Игоря.
— Мы тоже... мы не хотели быть обузой, — всхлипнула она. — Мы так боялись...
В эту минуту что-то щелкнуло. Стена рухнула. Не полностью, не до основания, но в ней появилась дверь. И Анна, наконец, нашла в себе силы сделать шаг навстречу.
Они сидели так долго, у горячей печки, две одинокие души, нашедшие друг в друге опору. Наконец, Анна утерла лицо, ее дыхание выровнялось.
— Ваш папа... — начала она снова, и теперь в ее голосе не было ненависти. — Он, наверное, очень вас любил.
Светлана кивнула, слезы блестели на ее ресницах.
— Он покупал мне книжки. А Игорю — конфеты. Он... он не мог быть плохим. Не мог!
Анна смотрела на ее горящее лицо и понимала: для Светланы Петр Иванович был любящим отцом. И это была ее правда. Так же, как и у Анны была своя. И обе эти правды имели право на существование. Не перечеркивая, а просто... существуя рядом.
— Ладно, — Анна тяжело вздохнула и поднялась. — Все. Хватит слез. Пойдем, спать укладываться.
Она подошла к занавеске, за которой спал Игорь, поправила на нем одеяло. Потом повернулась к Светлане.
— Ложись рядом с братом. Я тут, рядом.
Когда девочка улеглась, Анна наклонилась и, сделав над собой невероятное усилие, коснулась губами ее лба.
— Спи, — тихо сказала она. — Никто вас не тронет. Я здесь.
Она вернулась к печке, села на свою табуретку и смотрела, как поднимается и опускается грудь спящих детей. Впервые за долгие годы в ее душе было не холодно и пусто, а тревожно и больно, но... светло. Будто после долгой, беспросветной ночи наконец-то занялась заря. Она нашла в себе силы посмотреть в лицо своей боли. И это не убило ее. Это сделало сильнее. Теперь она знала — нельзя было оставаться в стенах прошлого. Нужно было строить мост в будущее. Хрупкий, неуверенный, но единственно возможный.
***
Утро началось не с ледяного молчания, а с тихой, неуверенной суеты. Анна встала раньше всех и принялась месить тесто для оладий. Мука была последней, картошка начисто исчерпана, но сегодня ей вдруг захотелось чего-то праздничного, чего-то, что могло бы стать знаком — себе и детям — что начинается новая жизнь. Пусть голодная, пусть трудная, но уже не пропитанная ядом.
Проснувшись, дети почуяли непривычный запах. Светлана первым делом бросилась к Игорю, как делала это каждое утро, но затем замерла у входа в основную часть избы, не решаясь пересечь невидимый рубеж.
— Входи, — сказала Анна, не оборачиваясь, и в голосе ее не было прежней колючей строгости. — Умыться нужно. Вода в тазу.
Они умылись, притихшие, и уселись на лавку, наблюдая, как Анна ловко переворачивает на сковороде румяные кружки теста. Первую порцию, самую ровную и золотистую, она сняла со сковороды, положила на тарелку и поставила перед Игорем.
— На, ешь, пока горячие.
Мальчик удивленно посмотрел на нее, потом на сестру, ищуя разрешения. Светлана кивнула, ее глаза были полны того же немого вопроса, что и вчера в лесу. Игорь осторожно отломил кусочек, обжегся, дунул и положил в рот. Его лицо озарила восторженная улыбка.
— Вкусно! — прошептал он, и это было самым искренним, что Анна слышала от него за все время.
Она поставила следующую тарелку перед Светланой. Девочка молча взяла один оладушек, отломила малюсенький кусочек и попробовала.
— Спасибо, — сказала она, все так же тихо, но теперь в этих словах была не просто формальность, а что-то большее.
Анна села есть свои оладьи вместе с ними, за одним столом. Это было просто, буднично, но для всех троих — почти революционно. Они ели, и напряженная тишина постепенно начинала наполняться новыми, незнакомыми звуками: хруст корочки, тихий вздох Игоря, довольное сопение. Стена если не рухнула, то в ней появилась дверь. И все трое учились в эту дверь понемногу заходить.
Вдруг в сенях послышались осторожные шаги, а затем тихий стук в дверь. Анна нахмурилась. Нежданные гости в их жизни всегда несли дурные вести. Она метнула взгляд на детей — они замерли, словно окаменев, в их глазах читался животный страх. Этот страх, знакомый и ей, больно кольнул ее в сердце.
— Кто там? — спросила она, подходя к двери.
— Свои, Анна Васильевна, — послышался женский голос. — Это я, Марья, из сельсовета.
Анна отворила дверь. На пороге стояла соседка, полная женщина с усталым, но добрым лицом. В руках она держала небольшой узелок.
— Здравствуй, — сказала Марья, ее взгляд скользнул по Анне, потом перешел на детей, сидящих за столом. — Я... я насчет детей. Принесла кое-что из своего, молочка, яичек. Детям ведь надо расти.
Анна молча пропустила ее. Марья вошла, неуклюже поклонилась Светлане и Игорю и положила узел на стол.
— Спасибо, — сказала Анна сдержанно. — Садись, если с делом.
Марья тяжело опустилась на лавку.
— Дело, Анна Васильевна, дело... — она вздохнула, глядя на свои натруженные руки. — Понимаешь, ходят разговоры. Наверх уже донесли, что ты детей врага народа приютила. Не все это одобряют. Боятся, понимаешь ли. Боятся, что ты им не то наговоришь, не так воспитаешь...
Анна выпрямилась, ее лицо застыло маской.
— И что? Пришли забрать?
Светлана, услышав это, инстинктивно обхватила рукой Игоря. Мальчик притих, широко раскрыв глаза.
— Нет, пока нет, — поспешно сказала Марья. — Но... будь осторожна. И с ними, — она кивнула на детей, — построже. Чтобы лишнего не болтали и на глаза не попадались. Времена такие... сами понимаете.
Она помолчала, глядя на Анну с нескрываемым сочувствием.
— Ты молодец, конечно. Сердце у тебя доброе. Но сейчас... сейчас доброе сердце в опале.
Марья ушла, оставив после себя тяжелое молчание и узелок с гостинцами, которые вдруг потеряли всякий вкус. Анна стояла посреди горницы, сжимая кулаки. Только что в ее душе зародился хрупкий росток надежды, и вот уже на него пала ледяная тень извне. «Враг народа». Эти слова висели над детьми, как дамоклов меч.
Она повернулась к ним. Светлана смотрела на нее полными ужаса глазами, в которых читался один-единственный вопрос: «Ты отдашь нас?»
Игорь, не выдержав напряжения, тихо заплакал.
И в этот момент Анна поняла, что выбор, сделанный у печки, был окончательным. Внешняя угроза не разъединила их, а наоборот, сплотила. Эти дети, чужие по крови, стали своей болью, своей ответственностью. Своей семьей, которую у нее пытались отнять уже во второй раз.
— Никто вас не заберет, — сказала она тихо, но так, что каждое слово прозвучало, как клятва. — Слышите? Никто.
Она подошла к столу, взяла свой недоеденный оладушек и решительно откусила кусок.
— Доедайте. И запомните: отныне мы — одна семья. И будем держаться вместе. При любых обстоятельствах.
Светлана медленно кивнула, слезы покатились по ее щекам, но это были уже слезы облегчения. Она потянулась к своему оладушку и откусила. Игорь, утирая кулачком слезы, сделал то же самое.
Первый блин не вышел комом. Он стал их первой общей трапезой. Их первым маленьким крепостным валом против враждебного мира. И ком, вставший у Анны в горле, был уже не от обиды, а от новой, страшной и в то же время прекрасной ответственности. Она была им нужна. И они — ей. Все остальное было уже не важно.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)