Слова соседки повисли в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. «Дети врага народа». Отныне их жизнь превратилась в тихое, постоянное ожидание. Каждый стук в дверь мог стать последним, а каждый взгляд соседа — доносом. И Анна поняла: чтобы спасти их, она должна построить вокруг них невидимую, но несокрушимую крепость. Крепость из молчания и тишины.
Слова Марьи повисли в избушке тяжелым, ядовитым облаком. Оно проникало во все щели, отравляя воздух, которым дышали. «Враг народа». «Наверх донесли». «Построже». Каждое слово било по натянутым, как струны, нервам Анны. Она видела, как сжалась Светлана, как замер, перестав жевать, Игорь. В их глазах читался животный, первобытный страх, который она знала слишком хорошо. Страх, который теперь был направлен не только на внешний мир, но и, отчасти, на нее саму.
Марья ушла, оставив на столе свой узелок — молчаливое свидетельство и жалости, и опасности.
Анна медленно подошла к столу и накрыла ладонью руку Светланы. Девочка вздрогнула.
— Никто вас не заберет, — повторила она, глядя им прямо в глаза. — Но слушайте меня внимательно. Теперь мы живем как в осаде. Поняли?
Они молча кивнули.
— Вас зовут Света и Игорь. Только так. Никаких отчеств. Ваш отец... погиб. Давно. Вы мои племянники из города, я забрала вас к себе, потому что в городе голодно. Запомнили это как «Отче наш».
— А если спросят про папу? — тихо, испуганно спросил Игорь.
— Скажешь, что не помнишь его. Он погиб, когда ты был маленьким. — Анна перевела взгляд на Светлану. — И ты тоже. Никогда и никому. Ни одной подробности. Ни одной книжки, ни одной конфеты. Все это надо забыть. Словно этого никогда не было.
Лицо Светланы исказилось от боли. Забыть отца? Вычеркнуть самые светлые воспоминания? Это было похоже на предательство.
— Я... я не смогу, — прошептала она.
— Сможешь! — голос Анны прозвучал резко, почти жестоко, но в нем слышалась не злоба, а отчаяние. — Иначе они заберут тебя. И Игоря. И вы исчезнете. Как... как многие. Хочешь этого?
Светлана, бледная, покачала головой. Слезы катились по ее щекам, но она смахнула их с таким ожесточением, будто хлестнула себя по лицу.
— Нет.
— Тогда запомни: твой папа был хорошим человеком. Он любил вас. И он хотел бы, чтобы вы выжили. Любой ценой. А для этого нужно молчать. Молчать и прятаться.
С этого дня жизнь в избушке разделилась на «до» и «после». Анна превратила их существование в стройную систему конспирации. Она научила детей не подходить к окнам при посторонних, не выходить на улицу без ее разрешения, не вступать в разговоры с соседями. Она перестала брать их с собой в лес и на речку, оставляя одних в избе с наказом не отпирать дверь никому, даже если будут стучать и звать ее по имени.
Они жили в тени, как лесные звери, чутко прислушиваясь к каждому шороху за стеной. Каждый стук колес по улице, каждый чужой голос заставлял их сердца замирать. Анна стала бдительна, как сыщик. Она заметила, как соседи поглядывают на их дом с любопытством и опаской. Как некоторые, завидев ее, спешно отворачивались или пересекали на другую сторону улицы. Она была теперь не просто бедной вдовой, а женщиной, взявшей на воспитание детей «врага». Это клеймо жгло ее, но оно же и сплачивало их троих в единый, маленький, отчаянно сопротивляющийся мирок.
Однажды вечером, когда уже стемнело и они сидели при тусклом свете лучины, Светлана не выдержала.
— А если... если за нами придут? Что ты скажешь?
Анна долго смотрела на прыгающий огонек.
— Скажу, что не отдам своих детей. Что вы мне дороже собственной жизни. И если придется, лягу костьми на этом пороге.
Она сказала это просто, без пафоса, и от этого слова прозвучали как окончательный и бесповоротный приговор. Светлана смотрела на ее профиль, озаренный дрожащим светом, на сжатые губы, на твердый, несгибаемый взгляд. И в ее сердце, измученном страхом и тоской по отцу, что-то окончательно встало на свое место. Это была не тетка, взявшая их из долга. Это была мать, готовая за них умереть.
Она подошла к Анне и молча прижалась к ее плечу. Анна сначала замерла, потом обняла ее, притянула к себе. Потом к ним подобрался Игорь, и они сидели так втроем в темноте, слушая, как за стеной воет ветер и где-то далеко лает собака. Война с внешним миром только начиналась, но здесь, в этой темной, пропахшей дымом избе, они впервые чувствовали себя в безопасности. Потому что были вместе. Потому что у них была крепость. И звали эту крепость — Анна.
***
Их жизнь превратилась в тихое, постоянное ожидание. Воздух в избе был густым от непроговариваемых мыслей и натянутого, как струна, слуха. Каждый день Анна уходила одна, возвращалась быстро, с суровым лицом, и ее первым вопросом было: «Все спокойно?» И каждый раз, получая кивок Светланы, она тихо выдыхала, будто сбрасывая с плеч тяжелый мешок.
Она видела, как дети чахнут в четырех стенах. Игорь стал молчаливым, бледным, он часто просыпался по ночам от кошмаров, и только ее рука, положенная на лоб, могла усмирить его дрожь. Светлана, всегда такая живая и упрямая, теперь напоминала затравленного зверька — ее глаза постоянно метались, а уши ловили каждый звук с улицы.
Однажды Анна, роясь в своем старом сундуке в поисках ветоши, наткнулась на маленький, потрепанный томик в картонной обложке. «Русские народные сказки». Она хотела было отшвырнуть его — не до сказок сейчас, — но рука не повиновалась. Она провела ладонью по выцветшим буквам и вдруг ясно вспомнила, как ее мама читала ей их вслух долгими зимними вечерами. Это воспоминание было таким теплым и ярким, что на мгновение прогнало всю окружающую тьму.
В тот вечер, закончив все дела, она неожиданно для себя подошла к столу, где сидели дети, и положила книгу перед ними.
— Вот, — сказала она коротко. — Может, почитаем?
Игорь и Светлана уставились на книгу с таким изумлением, будто она была диковинным заморским плодом. Потом Светлана медленно, почти благоговейно, потянулась к ней и открыла. Игорь прильнул к ней, затаив дыхание.
Анна села рядом, откашлялась и начала читать. Голос ее сначала был хриплым, неуверенным, но постепенно он набирал силу, оживляя слова на бумаге. Она читала про Ивана-царевича, про Серого Волка, про Кощея Бессмертного. И по мере того как лилась сказка, происходило чудо. Напряженные плечи Светланы понемногу расслабились. Испуганные глаза Игоря загорелись знакомым всем детям огоньком любопытства и восторга. Они забылись. Они перестали быть детьми «врага народа», запертыми в подполье. Они просто стали детьми, слушающими сказку.
С тех пор чтение по вечерам стало их ритуалом. Их маленькой крепостью, которую не могли разрушить внешние угрозы. Анна обнаружила, что сама ждет этих минут. В них не было страха, не было тяжелого прошлого. Были только они трое, сказочные герои и волшебный мир, рождаемый ее голосом.
Но одной духовной пищи было мало. Постоянное напряжение и скудное питание делали свое дело. Однажды утром Игорь не смог подняться с постели. Его щеки пылали нездоровым румянцем, глаза были блестящими и мутными, а все тело била мелкая дрожь.
Паника, холодная и липкая, сжала сердце Анны. Вызвать врача? Ни в коем случае. Любой официальный визит мог обернуться катастрофой. Расспрашивать соседей? Слишком рискованно.
— Грипп, — скупо сказала она Светлане, наклоняясь над мальчиком и ощущая ладонью жар его кожи. — Или простуда. Надо сбить жар.
Она вспомнила старика Матвея. Он знал травы. Рискнув, она в тот же день отправилась в лес, оставив Светлану стеречь брата. Старик, выслушав ее, молча собрал ей пучок сушеной малины, кору ивы и какие-то горькие корешки.
— Заваривай, пои горячим. И пусть пропотеет как следует, — наказал он.
Вернувшись, Анна растерла Игоря разведенным спиртом, заварила травяной чай и стала поить им мальчика, капля за каплей. Светлана не отходила от брата, меняя ему на лбу тряпичные компрессы, смоченные в холодной воде.
Ночь была долгой и тревожной. Анна сидела у постели Игоря, вслушиваясь в его прерывистое, хриплое дыхание. Она гладила его по голове, шептала обрывки тех самых сказок, молилась без слов, обращаясь к чему-то высшему. В какой-то момент ей показалось, что он перестал дышать. Ледяной ужас пронзил ее. Она прильнула к нему, тряся за плечо.
— Игорь! Игорь, дыши! — умоляла она, и в ее голосе была такая первобытная, животная тоска, что проснувшаяся Светлана расплакалась от страха.
Но кризис миновал. К утру жар пошел на убыль, и Игорь, изможденный, но живой, уснул ровным, глубоким сном.
Анна, обессиленная, опустилась головой на край постели и сама не заметила, как уснула. Ее разбудило тихое прикосновение. Она открыла глаза и увидела Игоря, который смотрел на нее своими ясными, хотя и ослабевшими, глазами.
— Тетя Аня... — прошептал он. — Я пить хочу.
Она подала ему кружку с водой, и ее руки дрожали. В эту минуту она поняла: она боялась не за себя, не за возможные последствия. Она боялась потерять его. Этого мальчика с большими глазами, который стал ей сыном.
Светлана, наблюдавшая за ними, тихо подошла и обняла Анну сбоку.
— Он поправляется, — сказала она, и это была не констатация факта, а слово благодарности.
Анна кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Они сидели втроем в тишине утренней избы, и болезнь отступила. Но не только болезнь. Отступило что-то еще, какая-то последняя преграда. Они больше не были тетей Аней и детьми дяди Пети. Они стали семьей. Семьей, которую спасли сказки и чай с малиной. Семьей, прошедшей через жар и страх и вышедшей из этого испытания еще более крепкой.
***
Жар отступил, оставив после себя слабость и тихую, облегченную усталость. Но в воздухе, помимо запаха сушеной малины, теперь висело нечто новое — осознание хрупкости их мира. Одна болезнь, один неверный шаг, один лишний взгляд могли разрушить все.
Игорь поправлялся медленно. Он стал тенью Анны, тихим, послушным существом, которое цеплялось за ее подол и смотрело на мир большими, все понимающими глазами. Он больше не плакал по ночам, но теперь просыпался, чтобы просто убедиться, что она рядом. И Анна, прежде так ревностно охранявшая свое одиночество, теперь не могла уснуть, не услышав его ровного дыхания за занавеской.
Однажды вечером, когда Светлана помогала ей перебирать крупу, девочка неожиданно сказала:
— Я боюсь забыть.
Анна посмотрела на нее вопросительно.
— Забыть что?
— Папу. Его голос. То, как он смеялся. Как читал мне книжки. — Светлана говорила тихо, почти шепотом, хотя в доме, кроме них, никого не было. — Ты сказала забыть. Но я не хочу. Если я забуду, его как будто и не было. И тогда они победят.
Эти слова поразили Анну в самое сердце. Она думала, что, приказав забыть, она защищает их. А оказалось, что она требует от ребенка совершить над собой духовное самоубийство.
— Ты не должна ничего рассказывать, — поправила она мягче. — Но помнить... помнить можно. И нужно.
Она встала, подошла к своему сундуку и вынула оттуда маленькую, потрепанную тетрадку в клеенчатой обложке и обломок химического карандаша.
— Вот, — Анна положила тетрадь перед Светланой. — Если боишься забыть — пиши. Рисуй. Записывай все, что помнишь. Но храни это как самую большую тайну. Большую, чем жизнь.
Светлана с благоговением прикоснулась к обложке. Это была не просто тетрадь. Это был ковчег для ее памяти. С этого дня у нее появилось тайное занятие. Когда Игорь спал, а Анна была занята, она вынимала свою сокровищницу и выводила аккуратные буквы: «Папа любил шоколадные конфеты «Мишка на Севере»...», «Мы ходили с ним в зоопарк, и он показал мне медведицу...», «Он научил меня завязывать шнурки...».
Она не писала его имени. Не упоминала, кем он был. Она сохраняла осколки счастья, теплые, нежные образы, не опасные для окружающих, но жизненно важные для нее самой. Иногда она рисовала — улыбающееся солнце, дом с трубой, кошку. Это были рисунки из ее прошлой жизни.
Анна, случайно увидев один из таких рисунков — смешного человечка с большими ушами, — почувствовала, как в горле снова встает ком. Она поняла, что, давая Светлане возможность помнить, она сама училась прощать. Она больше не видела в этих воспоминаниях угрозу. Она видела в них боль другого человека, такую же сильную, как ее собственная.
Их жизнь обрела новый, скрытый ритм. Внешне — все та же осторожность, те же запреты, то же подполье. Но внутри их маленькой крепости теперь шла тихая, непрерывная работа по сохранению самих себя. Анна охраняла их физически. Светлана — их общую память. А Игорь, выздоравливая, стал тем цементом, что скреплял их своим молчаливым, безграничным доверием к «тете Ане».
Как-то раз Светлана, закрыв тетрадь, спросила:
— А тебе не страшно? Вдруг кто-то найдет?
Анна, чинившая порванный валенок, на мгновение замерла.
— Страшно, — честно призналась она. — Но еще страшнее позволить им отнять у нас все. Даже память. Пусть это будет наша тайная летопись. Летопись семьи Зарубиных.
Она впервые за все время произнесла эту фамилию без горечи. Просто как факт. Как данность.
Светлана смотрела на нее, и в ее глазах светилась глубокая, серьезная благодарность. Они были заодно. Не просто женщина и дети, вынужденные жить вместе. Они были сообщниками. Хранителями одной и той же тайны, одного и того же хрупкого, но такого прочного мира, который они построили вопреки всему. И эта тайна, эта тихая борьба за память, делала их сильнее любой внешней угрозы.
***
Поздняя осень пришла в деревню раньше срока, засыпая крыши и огороды первым хрупким подмерзшим снежком. Воздух стал колючим и прозрачным, а тишина по вечерам — более звенящей и тревожной. В такой тишине любой звук был слышен особенно отчетливо.
Анна вернулась с поля, где собирала оставшуюся ботву, и сразу почувствовала неладное. Дети не выбежали ей навстречу, как это бывало в последнее время. В избе царила гнетущая тишина. Светлана сидела на лавке, бледная, с широко раскрытыми глазами, и сжимала в руках угол своей заветной тетради. Игорь прижимался к ней, пряча лицо в ее платье.
— Что случилось? — бросила Анна, скидывая промерзшую шаль.
Светлана молча подняла на нее испуганный взгляд.
— Приходила... приходила тетя Пашина, — прошептала она, запинаясь. — Та, что с краю, у леса.
Анна нахмурилась. Пашина, Лидия Петровна, была известной в деревне сплетницей и бабой с тяжелым, сварливым характером. Муж ее был где-то в начальстве, и это делало ее особенно наглой.
— И что?
— Она спрашивала... про нас. Говорила: «Что это у тебя, Анна, детки-то какие тихие, не по-деревенски. И фамилия у них какая-то городская, Зарубины. Это чьи ж такие?»
Ледяная рука сжала сердце Анны. Она медленно подошла к столу и опустилась на лавку.
— И что ты ответила?
— Я сказала, что мы из Ленинграда, что наши родители погибли при бомбежке, — голос Светланы дрожал, но она старалась говорить четко, как их учили. — А она посмотрела на меня так... так пристально. И говорит: «А глаза-то у тебя знакомые. У нашего председателя, Петра Ивановича, покойного, дочка такая же взгляд имела. Гордый»...
Анна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Петр Иванович. Именно так звали ее дядю, отца детей. Он был достаточно видной фигурой в их уезде, чтобы его запомнили.
— И что потом? — едва выдавила она.
— Потом она ушла. Но... она все время на меня смотрела. Как волк.
Тишина в горнице стала густой и липкой, как смола. Опасность, которая все это время была абстрактной угрозой, обрела имя и лицо. Лицо злой, любопытной бабы, которая что-то заподозрила.
Весь следующий день Анна провела в лихорадочной работе, пытаясь заглушить нарастающую панику. Она прибиралась, переставляла вещи, но ее мысли вихрем крутились вокруг одной проблемы: Лидия Петровна. Что, если она не успокоится? Что, если начнет рыть дальше? Расспрашивать? Написать куда следует?
Вечером, уложив Игоря, она подошла к Светлане.
— Тетрадь, — тихо сказала она.
Светлана, побледнев, прижала к себе свою «тайную летопись».
— Нет... Тетя Аня, пожалуйста...
— Дай сюда, — голос Анны прозвучал неумолимо. — Она уже обратила на тебя внимание. Если придут с обыском... это будет доказательством. Прятать ее здесь — безумие.
Слезы покатились по щекам Светланы. Она понимала правоту Анны, но отдавать свои воспоминания, единственное, что у нее осталось от прошлой жизни, было все равно что отрезать часть самой себя.
— Мы спрячем ее, — сказала Анна мягче. — Надежно. Так, чтобы никто не нашел. Но здесь ей быть нельзя.
Она взяла тетрадь, завернула ее в кусок промасленной ткани, чтобы защитить от влаги, и сунула за пазуху.
— Я ненадолго.
Ночь была лунной и морозной. Анна, как тень, скользнула к своему огороду. Возле старой, полузасохшей яблони она остановилась и, озираясь, быстро выкопала небольшую ямку. Она на мгновение задержала взгляд на свертке, затем решительно опустила его в землю и закопала, тщательно разровняв снег и набросав сверху старых листьев.
Возвращаясь в избу, она чувствовала себя предательницей. Она похоронила память ребенка. Но другого выхода не было. Выжить было важнее.
Когда она вошла, Светлана сидела все на том же месте и смотрела на нее мокрыми от слез глазами.
— Все? — прошептала она.
— Все, — кивнула Анна. — Она в безопасности. И мы — тоже. Пока.
Она села рядом с девочкой и обняла ее. Та прижалась к ней, и ее плечи содрогались от беззвучных рыданий.
— Я все помню, — сквозь слезы сказала Светлана. — Я никогда не забуду.
— Я знаю, — тихо ответила Анна. — И он знает. Где бы он ни был.
Они сидели так в темноте, и страх снаружи был почти осязаем. Он витал в морозном воздухе, стучался в ставни, смотрел на них через заиндевевшие стекла холодными, любопытными глазами Лидии Петровны. Осада продолжалась. Но теперь враг знал, где находятся ворота в их крепость.
***
Следующие дни тянулись, как густая, темная смола. Каждый скрип саней на улице, каждый стук в калитку заставлял Анну вздрагивать, а детей — замирать в немом ужасе. Они жили в состоянии постоянной готовности, словно солдаты в окопе перед атакой. Анна перепрятала самые ценные вещи, прикидывала в уме пути отступления в лес, к Матвею, если худшее случится.
Она старалась не показывать свой страх детям, но Светлана, ставшая не по годам проницательной, все видела. Она взяла на себя заботу об Игоре, стараясь отвлечь его играми в уголке за печкой, но сама не могла избавиться от тягостного предчувствия. Она часто подходила к окну и украдкой смотрела в щель между ставнями, словно пыталась разглядеть в сумеречном зимнем пейзаже приближающуюся беду.
Однажды под веер, когда метель начала засыпать деревню колючим снегом, в сенях раздался тихий, но настойчивый стук. Не тот громкий, официальный стук, которого они боялись, а робкий, крадущийся. Анна знаком велела детям замереть и, сжав в руке чугунный ухват, подошла к двери.
— Кто там? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Это я, Степанида... от Марьи, — донесся из-за двери женский шепот.
Анна на мгновение задумалась, потом отодвинула засов. На пороге, вся запушенная снегом, стояла худая, испуганная девчушка лет тринадцати, дочь той самой Марьи из сельсовета. Она несла в руках небольшой узел.
— Мама велела передать, — быстро, заикаясь от холода и страха, проговорила девочка, суя узел в руки Анне. — И сказать... чтобы вы были готовы.
Анна схватила ее за руку прежде, чем та успела убежать.
— К чему готовы? Говори, Степа!
Девчушка испуганно оглянулась на темную улицу.
— Тетя Лидка... Лидия Петровна... она в сельсовете была, с какими-то людьми из района говорила... Все про ваших детей расспрашивала. Говорит, у нее сомнения. Мама слышала, как она говорила, что «надо проверить, чьи это кобельки пристроились». — Степанида чуть не плакала. — Мама велела сказать, чтобы вы... чтобы вы что-то придумали. Они, может, завтра, а может, после...
Сердце Анны упало в ледяную бездну. Так и есть. Лидия Петровна не успокоилась. Она пошла вверх, в район. «Люди из района» — это могло означать что угодно, от проверки из органов соцобеспечения до чего-то гораздо более страшного.
— Спасибо, — прошептала она, отпуская руку девочки. — Передай маме... что мы благодарны.
Степанида кивнула и пулей вылетела в темноту, растворившись в кружащемся снегу. Анна закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Так вот оно каково — знать о приближающейся гибели. Почти легче было бы, если бы они пришли внезапно.
Она повернулась к детям. Они стояли посреди горницы, держась за руки, и смотрели на нее. Светлана — с горьким пониманием, Игорь — с безотчетным ужасом.
— Тетя Аня... — начала Светлана, но Анна перебила ее.
— Ничего, — сказала она, и ее голос прозвучал удивительно твердо. Это была твердость отчаяния, последний рубеж обороны. — Ничего. Мы справимся. Я не отдам вас. Ни за что.
Она подошла, опустилась перед ними на колени и взяла их за руки.
— Слушайте меня. Если придут люди... вы молчите. Как рыбы. Что бы они ни спрашивали, что бы ни делали. Ни слова. Все вопросы — ко мне. Поняли?
Они кивнули, их маленькие пальцы сжимали ее ладони с такой силой, что кости хрустели.
— А если... если нас заберут? — тихо спросил Игорь, и его голосок дрожал.
Анна посмотрела на него, и в ее глазах вспыхнул какой-то странный, почти дикий огонек.
— Тогда я пойду с вами. Куда угодно.
Она встала, отряхнула колени и пошла к печке, будто только что решала вопрос о том, что готовить на ужин.
— А сейчас будем ужинать. И ляжем спать. Нам нужны силы.
Они ели ту же скудную похлебку, но на этот раз Анна отдала детям самые густые куски, оставив себе одну жижу. Она смотрела, как они едят, и в ее душе кипела буря. Страх, ярость, отчаяние. Но поверх всего — железная, непоколебимая решимость. Она пережила голод, потерю матери, нищету. Она пережила злобу и одиночество. И она не позволит отнять у нее вот это. Эту хрупкую, едва зародившуюся семью. Эти два испуганных сердца, которые доверились ей.
После ужина она долго сидела у печки, глядя на огонь. Планировала. Продумывала каждое слово, каждый жест. Она была как полководец перед решающей битвой, от исхода которой зависела не ее жизнь, а нечто гораздо большее.
Светлана подошла к ней и молча положила голову ей на колени. Анна машинально стала гладить ее волосы.
— Я не боюсь, — прошептала девочка. — С тобой я не боюсь.
Анна не ответила. Она просто смотрела в огонь, где сгорали последние поленья, и в ее глазах отражались не прыгающие языки пламени, а холодная, стальная воля. Они могли отнять у нее все. Но не их. Никогда.
***
Они не пришли ни на следующее утро, ни через день. Это ожидание было хуже самой расправы. Оно растянулось в бесконечную, изматывающую пытку. Каждый день Анна просыпалась с одним вопросом: «Сегодня?» И засыпала с облегчением и новым страхом: «А завтра?»
Она продолжала делать свои обычные дела — ходила за водой, топила печь, варила скудную еду, но все это было механически, словно ее тело двигалось по инерции, а душа витала где-то рядом, настороженная и окаменевшая. Дети стали ее тенью. Они не отходили от нее ни на шаг, словно боялись, что она исчезнет, если выпустят ее из виду. Даже Игорь, обычно такой живой, теперь молча сидел у печки, обхватив колени, и смотрел в одну точку.
Прошла неделя. Наступила вторая. Напряжение достигло такого накала, что, казалось, воздух в избе вот-вот вспыхнет от любой искры. Анна понимала, что так больше нельзя. Они сходили с ума.
И тогда она приняла решение. Они не будут больше прятаться. Они будут жить. Пока могут.
— Хватит, — сказала она утром, вставая с постели. — Сегодня мы идем в лес.
Светлана и Игорь смотрели на нее с недоумением и страхом.
— Но... люди... — начала Светлана.
— Люди подождут, — перебила ее Анна с какой-то новой, странной улыбкой. — А снег — нет. Растает. И мы не видели его толком всю зиму.
Она надела на них все самое теплое, что было, завернула в старые платки и вытолкнула на улицу. День был ясным, морозным, солнце слепило глаза, отражаясь от ослепительно-белого снега. Они шли по деревне, и Анна не опускала головы. Она смотрела прямо перед собой, держа детей за руки. Она чувствовала на себе взгляды из-за занавесок, но теперь ей было все равно. Пусть видят. Пусть знают, что она не скрывается.
В лесу было тихо и невероятно красиво. Ели стояли в тяжелых снежных шапках, иней серебрился на голых ветках берез. Они дошли до знакомой поляны, и тут Игорь, которого Анна давно не видела смеющимся, вдруг сорвался с места и повалился в сугроб, поднимая облако искрящейся пыли. Он засмеялся. Звонко, по-детски, и этот звук показался Анне самым прекрасным, что она слышала в жизни.
Светлана сначала с опаской огляделась, но потом, поддавшись брату, с визгом бросилась рядом. Они играли, кидались снегом, и их смех разрывал морозную тишину леса.
Анна стояла и смотрела на них, и в ее сердце, сжатом страхом, что-то разжалось. Она смотрела на их раскрасневшиеся лица, на сияющие глаза и понимала — ради этого стоит бороться. Ради этого стоит рискнуть всем. Эти дети, ее дети, заслужили кусочек счастья. Хотя бы один день.
Она присоединилась к ним. Они лепили снежную бабу, смешную и нелепую, с глазами-угольками и веткой вместо носа. Они валялись в снегу и смотрели на чистое, холодное небо. В этот миг не было ни страха, ни прошлого, ни будущего. Было только «сейчас». И оно было прекрасно.
Когда они, усталые, розовощекие и счастливые, возвращались домой, Анна чувствовала, как страх отступил. Он не исчез, нет. Он затаился где-то глубоко внутри, но уже не управлял ею. Она была сильнее его.
Вечером, уложив уставшего Игоря, она села рядом со Светланой на лавку.
— Что бы ни случилось, — тихо сказала Анна, — знай, что я не жалею ни о чем. Ни об одном дне, что вы были со мной.
Светлана посмотрела на нее, и в ее глазах стояли слезы. Но это были слезы не страха, а благодарности.
— И я, — прошептала она. — Я тоже.
Она прилегла, положив голову на колени Анне, и та снова стала гладить ее по волосам, как в ту страшную ночь после предостережения. Так они и просидели долго, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в печи и ровным дыханием спящего Игоря. Они были крепостью. И какой бы прочной ни была осада, стены этой крепости были сделаны не из страха, а из любви. А такие стены разрушить невозможно.
На следующее утро, когда Анна вышла во двор за дровами, она увидела его. На дороге, у самого края деревни, стоял черный автомобиль. Из его выхлопной трубы валил серый дым, и в свете зимнего утра машина казалась зловещим, инородным телом.
Она замерла, сжимая в руке полено. Сердце на мгновение остановилось, а потом забилось с такой силой, что ее затошнило. Они приехали.
Анна медленно опустила полено на землю, выпрямилась и посмотрела в сторону избы. За тонким заиндевевшим стеклом виднелись два бледных, испуганных личика. Светлана и Игорь смотрели на нее.
Она глубоко вдохнула ледяной воздух, расправила плечи и медленно, очень медленно, пошла к ним — к своим детям. Чтобы встретить врага у ворот своей крепости. Не для того, чтобы сдаться. А для того, чтобы защищать. До конца.