Мы молча ехали обратно в «Крокодильчике». Снег за окном казался теперь таким чистым и безобидным после той ледяной жути, что мы только что выжгли.
– Знаешь, – нарушил тишину Шелби, – а ведь ты могла бы оставить там хоть немного ледышек. Для антуража. Теперь же дом выглядит как простая, ничем не примечательная развалина. Пропал весь шарм.
– Если хочешь, можешь вернуться и нарисовать на стенах вензеля, – предложила я, глядя на проносящиеся за окном заснеженные поля. – Для восстановления атмосферы.
Он фыркнул, но был весьма собой доволен.
Когда мы подъехали к дому, на пороге нас ждала Катя. Она скрестила руки на груди и смотрела на нас с тем особым выражением, которое бывает только у тех, кого оставляют дома, пока сами ходят по ледяным призрачным чертогам и прочим интересным местам.
– Ну что, развлеклись? Опять без меня какое-то дело проворачивали? – спросила она, окидывая нас оценивающим взглядом.
– Мы просто подышали свежим воздухом, – невозмутимо сказала я, проходя внутрь.
– И выжгли парочку вековых кошмаров, – добавил Шелби, снимая пальто и аккуратно вешая его на вешалку, которой до этого не существовало. – Мелочи, быт. Ничего интересного.
Катя покачала головой и ушла на кухню, что-то бурча про «ненормальных» и «где мой успокоительный чай».
Я налила себе горячего чая, подхватила несколько конфеток из вазочки и поднялась к себе наверх. На столе всё ещё лежали карты Таро. Они лежали смирно, никакие Дьяволы не выпрыгивали. Я перевернула верхнюю карту.
Оттуда смотрела на меня Умеренность. Символ гармонии, исцеления и осторожности. Я усмехнулась и положила карту обратно. Немного опоздала подсказка.
Шелби заглянул через моё плечо.
– Умеренность? – он хмыкнул. – Ну, знаешь, иногда чтобы восстановить равновесие, нужно сначала хорошенько качнуть маятник. Так что, по-моему, мы всё сделали правильно.
– Да, правильно, – кивнула я. – Там было много душ.
– Много душ, много воспоминаний, много боли и страданий. Гиблое место, – согласился со мной Шелби. – Иногда надо выгуливать косу, иначе я могу лишиться работы, а ты перейдёшь в стадию призрачного жнеца.
– Это тебе там сказали? – я показала пальцем наверх.
– Нет, это я и так знаю. Куда деваться, ты сама выбрала себе такую работу.
– Я её не выбирала, – покачала я головой. – Так вышло. Схватила первое попавшееся орудие.
– Ага, ты не выбирала, – усмехнулся Шелби. – Она сама тебе в руки прыгнула. Ладно, отдыхай.
Он исчез из кабинета. Я осталась стоять у стола, глядя на карты. За окном начинало темнеть. В доме пахло чаем и привычным уютом. И где-то там, далеко, стоял теперь пустой, прожжённый дом, навсегда свободный от своего прошлого.
Да, возможно, Умеренность была права. Но иногда единственный способ обрести покой – это сначала устроить небольшой апокалипсис. И с этим, как я поняла, у меня всё было в полном порядке.
Отошла от окна и прилегла на диван, накрывшись пледом. Сегодняшний «апокалипсис» отнял больше сил, чем я думала. Веки налились свинцом, а за окном, в тёплом свете фонаря, падал снег – обычный, тихий, почти зимний и никому не угрожающий.
Сквозь сон слышала, как семья собирается за столом, как переговаривается между собой, обсуждая события сегодняшнего дня.
– Я полежу ещё пять минут и спущусь к ним, – подумала я.
Пять минут растянулись в сладкой, тяжёлой дремоте. Сквозь тонкую пелену сна слышались, как в доме затихают звуки – стихают голоса, приглушается свет. Никто не пришёл будить меня. Все понимали, что я сегодня опять работала и мне нужен отдых.
Я провалилась в сон без сновидений, глубокий и восстанавливающий, как погружение в тёплую воду. И проснулась от тихого скрежета.
Открыв глаза, я увидела Шелби. Он сидел в кресле напротив, при свете одной лишь настольной лампы, и что-то рисовал в альбоме разными карандашами.
– Что ты делаешь? – спросила я.
Шелби не отрывался от альбома, его рука плавно выводила линии.
– Зарисовываю для памяти. Сегодняшний сюжет был слишком живописным, чтобы забыть.
Он перевернул альбом в мою сторону. На странице был изображён чёткий эскиз: моя фигура с косой в центре вихря из распадающихся призраков, с развевающимися волосами и горящим взглядом. Ледяная колонна на заднем плане трескалась под напором адского пламени. Вся сцена была залита драматичными тенями и динамикой.
– Это же... я, – неуверенно произнесла я.
– Ага. В своём лучшем проявлении. Назвал «Апокалипсис в бальном зале». Или «Вальс с косой». Ещё не решил, – он критически посмотрел на рисунок. – Не совсем удалось передать выражение твоего лица в момент, когда ты решила, что выжигание – это самый верный ответ на экзистенциальную угрозу. Но в целом, неплохо.
– Чего? – переспросила я, посмотрев на него с удивлением. – Ты даже такие слова знаешь?
– Приходилось бывать на лекциях по философии, – улыбнулся он. – А вот это как тебе?
Шелби перевернул страницу и показал всю жуткую красоту бального зала, до того, как я приложила свои руки и косу. Я замерла, глядя на новый рисунок. Это было то самое логово, но увиденное глазами художника, завороженного его мрачным великолепием. Ледяная колонна с заточенной внутри Лизаветой была выписана с леденящей душу детализацией – каждый изгиб инея, каждый складок застывшего платья, маска ужаса на её лице. Призрачные тени вились у её ног не как безликая угроза, а как участники какого-то жуткого, замершего балета. Свет от его синего пламени причудливо преломлялся в ледяных сосульках, создавая иллюзию праздника, обернувшегося кошмаром.
– Ты видишь красоту в таком? – тихо спросила я.
– Всё, что создано с полной самоотдачей, будь то любовь, ненависть или чистый ужас, обладает своей эстетикой, – так же тихо ответил он, проводя пальцем по изображению застывшей фигуры. – Это был её памятник. Уродливый, больной, но… монументальный. Жаль, что его пришлось снести.
Он снова перевернул страницу, и я увидела третий рисунок. На нём был изображён наш «Крокодильчик», одиноко стоящий на фоне заснеженных полей, а из трубы дома Ермолаева поднимался не дым, а столб чистого, белого света, уходящий в тёмное небо.
– А это что? – не поняла я.
– Освобождение, – просто сказал Шелби. – Так это выглядело извне. Не взрыв и не пожар. Просто свет, уходящий домой.
Он закрыл альбом и посмотрел на меня.
– У каждого события три стороны. Твоя – действие. Моя – наблюдение. И его – собственная, внутренняя правда. Я стараюсь зарисовывать все три. Чтобы память была полной.
– И зачем тебе это? – спросила я. – Чтобы пугать других демонов?
– О, нет, – он снова принялся за штриховку. – Это для моей личной коллекции. Называется «Работа с клиентом: самые запоминающиеся случаи». У меня тут уже есть парочка твоих ранних шедевров. Помнишь, того дядьку, который хотел украсть у тебя кольцо?
– Это, когда мы к нему через астрал приходили? – улыбнулась я. – Я там выглядела, как Алиса из Зазеркалья, но только с кроличьими ушками.
– Совершенно верно, – кивнул Шелби. – Ещё у меня есть рисунки Мары и её жуткого зеркала, Исмаила, когда он был трёхглавым псом.
– А он разве им был? – удивилась я.
– Не важно, я художник, я так вижу, – махнул он рукой.
– Ясно. В общем, ты рисуешь на досуге.
– Совершенно верно. Хобби, так сказать.
Я снова прилегла, глядя в потолок. Демон-художник. Почему бы и нет? В конце концов, это было куда безобиднее, чем большинство его обычных занятий.
– Ладно, – вздохнула я. – Только, пожалуйста, не выставляй это на всеобщее обозрение.
– Обещаю, – сказал он, и в его голосе послышались знакомые нотки коварства. – Это будет наш маленький секрет. И, возможно, материал для будущих мемуаров. «Мои годы с Агнетой: искусство и апокалипсис».
– Оставь мне парочку рисунков, – попросила я.
– Да, пожалуйста, я себе ещё нарисую. Спи, Агнета, – проговорил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни лукавства. – Завтра нарисуем что-нибудь повеселее. Может, ту самую блондинку из совета дома. Если, конечно, она существует.
Он исчез, оставив альбом на стуле. Я ещё долго лежала без сна, глядя в потолок и думая о том, что у апокалипсиса, оказывается, может быть свой летописец. И это было почти так же странно, как и всё остальное в моей жизни.
Автор Потапова Евгения