Мы загнали чудовище в одну из больших комнат заброшенного особняка, и то, что мы увидели, заставило меня на мгновение замереть.
Это был бальный зал. Или когда-то им был. Гигантское пространство с вспученным паркетным полом, который теперь был покрыт толстым мутным слоем льда, словно каток. По стенам тянулись бра, но вместо хрустальных висюлек с них свисали гроздья ледяных сосулек, зловеще поблёскивавших в свете нашего «камина». Высоченные арочные окна, заложенные изнутри досками, пропускали лишь редкие тонкие лучи, в которых кружилась ледяная пыль.
Но самое жуткое было в центре. Из потолка низвергался массивный ледяной сталагмит, сросшийся со своим двойником, поднявшимся с пола. Они образовали ледяную колонну, и внутри неё, словно в саркофаге, стояла человеческая фигура. Женщина в истлевшем бальном платье, её лицо и руки были идеально сохранены льдом – маска вечного ужаса и боли на бледном лице, безглазые глазницы устремлены в потолок. Вокруг её ног вились бледные, замороженные в движении клочья тумана – меньшие версии нашего преследователя.
Чудовище, загнанное в угол, отползло к этой ледяной гробнице. Оно будто истекало, его туманная плоть капала на пол и тут же замерзала, добавляя новые слои к ледяному подиуму. Воздух в комнате был густым и мёртвым, вымораживающим лёгкие. Это было его логово. Его сердце. И оно защищало его с отчаянием смертельно раненного зверя.
– Это что еще такое? – прохрипела я.
Мои связки перехватило от холода, и разговаривать я уже нормально не могла.
Шелби, стоявший рядом, внезапно замер. Вся его бравада куда-то испарилась. Он смотрел на ледяную фигуру с непривычным для него выражением – ошеломлённым узнаванием.
– Лизавета, – тихо произнёс он, и его голос прозвучал чуждо, почти по-человечески. – Дочь Ермолаева.
Он сделал шаг вперёд, и его теплое сияние дрогнуло.
– Это была не шутка. Не просто байка про чернокнижника, – он говорил больше сам с собой, глядя на замурованную в лёд фигуру. – Он действительно пытался вызвать кого-то. Что-то из иного. Но оно вырвалось и забрало её. Не её душу. Её страх. Её одиночество. Всю ту боль, что копилась в этих стенах. И всё это обрело форму.
Он обернулся ко мне, и в его глазах плясали отблески ледяного ада.
– Это не просто чудовище, Агнета. Это её кошмар. Кошмар, который стал самостоятельным и который не хочет отпускать свою хозяйку. Он кормится им уже сто двадцать лет.
– Ты хочешь сказать, что вот это вот стоит тут сто двадцать лет? И за это время его никто не увидел, не попытался разнести, изучить, похоронить? – я с удивлением на него посмотрела.
Шелби горько усмехнулся.
– Ну как тебе сказать. Люди здесь бывали. Слуги, забредшие путники, потом мародёры. Только они не видели её. Они видели то, что чудовище хотело им показать. Им мерещились тени, они слышали шаги, их охватывал леденящий ужас. Они бежали, не оглядываясь. А те, кто оставался надолго… – он кивнул в сторону угла, где из-под льда торчали несколько почерневших костей, – становились частью декораций. Мороз не оставляет следов, а страх отлично отпугивает любопытных. Вечный холод даже в летний зной.
Он повернулся к колонне и протянул свою когтистую лапу.
– Но сейчас всё кончится. Ему не спрятаться. Потому что мы видим. Мы видим его настоящую суть, – зарычал Шелби.
Чудовище, будто почувствовав угрозу, завыло, и стены зала ответили ему гулким эхом. Лёд на полу пополз к нашим ногам, пытаясь схватить и утянуть в вечную мерзлоту.
В одно мгновение чудовище рассыпалось, и вокруг нас закружили призраки. Но это были не те призрачные души, что мы видели раньше. Это были отголоски – яркие, болезненные вспышки прошлого.
Перед нами промелькнула девочка в белом платье, бегущая по коридору со смехом. Затем та же девочка, плачущая в темной комнате. Женщина, что-то яростно кричащая на мужчину в сюртуке. Старый слуга, украдкой крестящийся при виде хозяина.
Каждый призрак был заряжен эмоцией – обидой, тоской, яростью, страхом. Они носились по залу, сталкивались, пронзали нас насквозь, оставляя в душе ледяные осколки чужих переживаний.
– Оно распалось на составляющие! – воскликнула я, едва уворачиваясь от пролетевшего рядом со мной образа плачущей Лизаветы. – Оно было соткано из этого всего! Оно – сама боль этого дома.
Я вскинула косу. Лезвие, до этого пытавшееся светиться тёплым светом, теперь вспыхнуло ослепительно-белым, почти ядерным пламенем. Это был не солнечный луч, а концентрированная ярость, обращённая против самой сути распада.
Больше я не стала уворачиваться от следующих призрачных видений. Наоборот, я шагнула навстречу вихрю из обид и страхов, вонзила в самую его сердцевину лезвие своей косы.
Раздался звук, похожий на треск ломающегося стекла. Пролетавший мимо меня образ плачущей Лизаветы не просто рассеялся – он взорвался миллиардом ледяных осколков, которые тут же испарились в адском жаре. Яростный крик её отца был поглощён рёвом пламени. Страх слуг обратился в пар.
Я выжигала. Выжигала дотла. Я шла по залу, и за моей спиной оставалась не тишина, а чистое, пустое пространство, свободное от скверны этих воспоминаний. Лёд на стенах не таял, а взрывался, обращаясь в пыль. Холод не отступал – он испарялся.
Шелби, наблюдая за этим, медленно опустил руки. На его лице застыло нечто среднее между шоком и восхищением.
– Вот чёрт... – прошептал он. – А я-то думал, мои методы радикальны...
Дошла до ледяной колонны. Существо, её кошмарный страж, попыталось собраться вновь, протянув ко мне щупальца из инея и ужаса. Я описала широкий круг вокруг себя. Не стала придумывать изящного заклинания, а просто вложила в клинок всю свою волю, всю свою силу и рубанула по основанию.
Колонна не распалась. Она испарилась. Фигура Лизаветы внутри исчезла, не успев издать звука. Последний, оглушительный вопль, вобравший в себя всё горе ста двадцати лет, вырвался из небытия и тут же был поглощён всепожирающим пламенем.
Внезапно воцарилась тишина. Настоящая, без эха. В зале не осталось ни льда, ни призраков, ни намёка на холод. Только обугленные стены и пар, поднимающийся с раскалённого пола.
– Иногда, – сказала я, и мой голос снова стал обычным, – чтобы успокоить боль, её нужно не лечить, а вырезать. Как раковую опухоль.
Он смотрел на меня с новым, неузнаваемым выражением.
– Периодически напоминай мне никогда не вызывать у тебя гнев, – наконец выдохнул он. – Это было феерично и эффектно, настоящее шоу.
Я повернулась к Шелби, всё ещё держа в руках пышущую жаром косу. Воздух шипел, соприкасаясь с раскалённым металлом.
– Я старалась, - ухмыльнулась я.
Он обвёл взглядом зал. От ледяного кошмара не осталось и следа – только обугленные стены, потрескавшийся от жара паркет и стелящийся по полу пар. Даже призрачный холод был выжжен дотла.
– Ну что, – я сложила косу, и она с тихим щелчком вернулась к размеру брелока. – Прогулка удалась. Теперь ты доволен?
Шелби вытер несуществующую испарину со лба.
– Более чем. Получил и эстетическое наслаждение, и пищу для размышлений. Например, о том, что мои методы могут быть слишком милосердными по сравнению с некоторыми. – Он подошёл ко мне и хитро подмигнул. – Но признай, скучно не было.
– Не было, – согласилась я, направляясь к выходу. За моей спиной с глухим стуком обрушилась одна из почерневших балок. – Но в следующий раз, когда тебе станет скучно, предлагаю сходить в кино.
Он рассмеялся, и его смех эхом разнёсся по пустому, наконец-то безмолвному дому.
– Обещаю подумать. Но знаешь, – он догнал меня, и мы вместе вышли на морозный воздух, – после такого зрелища любой блокбастер покажется пресным. Ты задала высокую планку, госпожа Агнета.
Я лишь покачала головой, садясь в «Крокодильчик». Похоже, мои выходные окончательно превратились в нечто большее, чем просто гадание на картах. И, к своему удивлению, я была не против.
Автор Потапова Евгения
Пы.сы. Сегодня выйдет только одна глава.