Кофеварка фыркнула в последний раз и затихла, наполнив нашу крошечную кухню запахом арабики и уюта. Я подхватила две чашки, одну протянула Павлу. Он сидел за столом, листая толстый журнал с глянцевыми картинками загородных домов, и улыбался так, словно уже выбирал цвет черепицы для нашей будущей крыши.
На подоконнике, среди горшков с геранью, пузатился керамический кот-копилка с надписью «Наш дом». Каждую неделю мы торжественно «кормили» его, опуская туда свернутые купюры. Это был наш ритуал, наша общая мечта, выстраиваемая по кирпичику из зарплат и премий.
— Смотри, Ань, — он ткнул пальцем в картинку, — терраса какая. Представляешь, летом здесь сидеть, шашлыки… А вон там, — его палец скользнул дальше, — можно будет качели для детей повесить.
Я присела рядом, обняв его за плечи. От него пахло кофе и надежностью. Мне нравилось думать о нас как о команде, которая идет к одной цели. Мы оба работали, оба откладывали. Я — бухгалтер в небольшой фирме, он — инженер на заводе. Звезд с неба не хватали, но на свою мечту, на первый взнос по ипотеке, копили упрямо и честно.
— Качели — это хорошо, — я улыбнулась. — Только сначала надо, чтобы дети появились.
— Так всё для них и делается, — он отпил кофе и прикрыл глаза от удовольствия. — Всё для нашей семьи.
Вечером, как это часто бывало, позвонила его мама, Валентина Петровна. Я слышала её бодрый голос из трубки, пока раскладывала по банкам гречку. Павел ушел с телефоном в комнату, чтобы не мешать мне греметь посудой. Я не подслушивала, нет. Просто двери в нашей съёмной однушке были скорее символическими, и когда я пошла на балкон забрать высохшее бельё, то невольно замерла у приоткрытой двери. Разговор был в самом разгаре.
— …понимаю, что дача — это тяжело, возраст уже не тот, — говорил Павел приглушенно. — Но продавать… Ты же её так любишь.
Я замерла, прижимая к себе стопку теплых, пахнущих порошком простыней. Валентина Петровна обожала свою дачу под Клином. Каждое лето она пропадала там, воюя с сорняками и колорадскими жуками, и привозила нам целые корзины яблок и кабачков.
— Люблю, Пашенька, люблю, — донесся до меня её голос, ставший вдруг жалобным. — Но силы где взять? Спину ломит, давление скачет. А одной там страшно. Вот продам, куплю себе квартирку поближе к вам. Только на хорошую не хватит, придётся в какой-нибудь глуши…
Пауза. Я слышала, как Павел тяжело вздохнул. Моё сердце почему-то забилось быстрее.
— Мам, ну что-нибудь придумаем. Поможем.
И тут прозвучала фраза, от которой простыни в моих руках показались ледяными.
— Сынок, зачем нам ипотека, если у твоей жены есть добрачная квартира? Пустишь меня туда пожить, а деньги, что скопили, добавим и купим вам сразу дом побольше. И никаких кредитов на двадцать лет. Всем же хорошо будет.
Я отшатнулась от двери, словно меня ударили. Моя квартира. Моя маленькая, но своя однокомнатная «панелька» на окраине, оставшаяся мне от бабушки. Я её сдавала, и эти деньги были нашим основным вкладом в ту самую копилку. Эта квартира была моей крепостью, моим тылом, моей личной территорией, доставшейся нелегким трудом — сначала годами ухода за больной бабушкой, а потом бесконечным ремонтом, который я делала почти в одиночку.
Я не слышала, что ответил Павел. Тихо, на цыпочках, я вернулась на кухню и села на табуретку, глядя в одну точку. Воздух будто стал густым и тяжелым. «Зачем нам ипотека…» Не «вам с Аней», а «нам». В этом «нам» для меня места не было. Я была просто обладательницей удобного ресурса.
Когда Павел вернулся на кухню, я старалась выглядеть спокойной.
— Что мама хотела? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Да так, — он махнул рукой, избегая смотреть мне в глаза. — Про дачу жалуется. Устала, говорит. Продать хочет.
— И что дальше?
— Ничего. Просто разговаривали, — он вдруг стал очень занят поиском сахара в сахарнице.
В тот вечер он не обнял меня перед сном. А я лежала и смотрела в потолок, и наша общая мечта о доме с террасой почему-то начала трескаться, как старая краска.
Прошла неделя. Тема больше не поднималась, и я почти начала надеяться, что это был просто минутный порыв, неудачная мысль, которую Павел сразу же отверг. Но я ошибалась. Валентина Петровна начала артподготовку.
В субботу она приехала к нам в гости. С пирогами, с банкой своего фирменного вишневого варенья. Она щебетала, расспрашивала меня о работе, хвалила новые шторы, которые я сшила. Павел расслабился, улыбался. Я же чувствовала себя мышью, за которой наблюдает очень ласковая кошка.
— Ох, девочки, как же я устала, — начала она, когда мы сели пить чай. — Вчера на даче была, сорняки эти проклятые дергала, так спину прихватило, думала, не разогнусь. А ведь скоро зима, там и снег чистить надо будет… Совсем одна.
Павел тут же нахмурился:
— Мам, я же говорил, звони, я приеду, помогу.
— Сынок, у тебя своя жизнь, своя семья. Что ж я вас дергать буду по каждому поводу? — она посмотрела на меня своими ясными, голубыми глазами. — Вот я и подумала… Анечка, ты ведь не обидишься на старую женщину за её мысли?
Я почувствовала, как холодеют пальцы.
— Смотря какие мысли, Валентина Петровна.
— Да я вот о чём… Моя квартирантка из твоей квартиры съезжает ведь в следующем месяце?
Я кивнула. Это была правда. Девушка-студентка заканчивала учебу и возвращалась в свой город.
— И вот я думаю, — она аккуратно положила свою сухую ладонь на мою руку, — может, пустишь меня туда на время? Пока я с дачей решу, пока подыщу себе что-нибудь… Я бы платила, конечно. Не так много, как она, но всё же… Чтобы квартира не простаивала.
Её предложение звучало так невинно и трогательно. Просьба о помощи. Но я-то знала, что за этим стоит. Это был первый шаг. Проверка почвы. Я посмотрела на Павла. Он сидел, вжав голову в плечи, и старательно размешивал сахар в уже давно остывшем чае. Он не встретился со мной взглядом. Он молчал. И его молчание было громче любых слов. Он не сказал: «Мама, у нас другие планы». Он не защитил меня. Он ждал, что я решу.
— Мы подумаем, Валентина Петровна, — сказала я ровно, убирая руку. — Мне нужно найти новых жильцов как можно скорее, вы же понимаете. Мы копим.
Её улыбка стала чуть холоднее.
— Конечно, понимаю, деточка. Куда уж мне. Всё о деньгах думаете, о кирпичах. А о живых людях… Ну да ладно, моё дело предложить.
После её ухода в квартире повисла тишина. Тяжелая, звенящая.
— Почему ты молчал? — спросила я, не выдержав первой.
— Ань, ну а что я должен был сказать? — он наконец посмотрел на меня, и в его глазах была усталость и раздражение. — Мать попросила о помощи. Она же не бесплатно жить собралась. И не навсегда.
— Паша, ты прекрасно знаешь, что это не просто просьба о помощи! Это её план! Она хочет переехать в мою квартиру, чтобы мы не брали ипотеку, а вложились в дом её мечты!
— Почему сразу «её»? Это наш общий дом! И чем плох её план, если подумать? Никаких банков, никаких процентов. Мы бы сразу купили то, что хотим. Мама бы жила рядом, помогала бы с детьми потом…
Я смотрела на него и не узнавала. Где был тот парень, который с восторгом показывал мне картинки в журнале? Который говорил «мы», имея в виду нас двоих? Теперь его «мы» расширилось, включив в себя интересы его мамы, а мои интересы отодвинуло на задний план.
— Паша, это моя квартира. Моя. Единственное, что у меня есть. Это моя страховка, понимаешь? Если, не дай бог, что-то случится… Я должна знать, что у меня есть место, куда я могу прийти.
— Что случится? — он начал заводиться. — Ты собираешься со мной разводиться? Уже планируешь пути отхода?
— При чем здесь это? Это просто здравый смысл! Почему я должна лишаться своего имущества ради удобства твоей мамы?
— Это не удобство, это необходимость! — почти крикнул он. — И ты не лишаешься, квартира же останется твоей! Какая ты… — он запнулся, подбирая слово, — какая-то ты жадная стала. Мелочная. Мы же семья!
Слово «жадная» обожгло меня. Я, которая каждый месяц безропотно отдавала почти все деньги от сдачи квартиры в общую копилку. Я, которая носила одни сапоги третью зиму, потому что «надо экономить на мечту».
В ту ночь я не смогла уснуть. Я ушла на кухню, достала из шкафа старый фотоальбом. Вот я, маленькая, с бабушкой на той самой даче. А вот мы с ней клеим обои в её квартире. Она всегда говорила: «Анечка, у женщины всегда должен быть свой угол. Чтобы ни от кого не зависеть». И вот теперь мой муж, самый близкий мне человек, называет меня жадной за то, что я хочу сохранить этот угол.
На следующий день я дала объявление о сдаче квартиры. Вечером у меня уже было три просмотра. Я выбрала молодую семейную пару, мы договорились, что они въедут через неделю. Когда я сказала об этом Павлу, он ничего не ответил. Просто вышел из комнаты. Наш кот-копилка на подоконнике казался насмешкой.
Отношения наши разладились окончательно. Мы почти не разговаривали. Жили как соседи. Он всё чаще задерживался на работе, а по выходным уезжал к маме «помогать». Я знала, что они там обсуждают. Меня. Мою «черствость» и «неблагодарность».
Кульминация наступила через две недели. Я пришла домой с работы уставшая, мечтая только о горячей ванне и тишине. Открыв дверь, я увидела в коридоре чужие коробки. А из кухни доносились голоса Павла и Валентины Петровны. Моё сердце пропустило удар.
Я вошла на кухню. Свекровь хозяйничала у плиты, а Павел вынимал из коробок её кастрюли и сковородки.
— О, Анечка, ты уже дома! — радостно воскликнула Валентина Петровна, будто ничего не произошло. — А мы тут решили тебе сюрприз сделать. Я сегодня дачу продала! Покупатели хорошие нашлись, сразу с деньгами. Вот, переезжаю пока к вам. Не в тесноте, да не в обиде, правда ведь?
Она посмотрела на меня с победной улыбкой. Это был шах и мат. Она поставила меня перед фактом.
Я молча смотрела то на неё, то на Павла. Он виновато отвёл глаза.
— Паша, — мой голос был тихим, но твёрдым, как никогда. — Что здесь происходит?
— Ань, ну так получилось, — промямлил он. — Маме некуда было идти. Покупатели попросили срочно освободить дом. Ну не на улице же ей ночевать? Мы поживем все вместе немного, а потом…
— А потом что? — я сделала шаг вперёд. — Потом вы вдвоём уговорите меня продать мою квартиру? А если я не соглашусь, устроите мне здесь ад, чтобы я сама сбежала?
— Ну что ты такое говоришь! — всплеснула руками свекровь. — Какая ты злая, Анечка! Я к вам с открытой душой, а ты…
— Хватит, — отрезала я. И посмотрела прямо на мужа. Внутри меня что-то оборвалось. Последняя ниточка надежды. — Павел, я даю тебе час. Чтобы этих коробок и твоей мамы здесь не было.
— Ты с ума сошла? — вскинулся он. — Куда она пойдет? Ночь на дворе!
— Меня это не волнует. Она не бездомная. У неё есть деньги от продажи дачи. Она может снять гостиницу. Или квартиру. Или поехать к другой своей родне. Но в моём доме — а пока мы живём здесь, это и мой дом тоже — её не будет.
— Да кто ты такая, чтобы указывать моему сыну! — взвилась Валентина Петровна.
— Я его жена, — спокойно ответила я. — По крайней мере, пока. Павел, час пошел. Если через час вы будете здесь, то уйду я. И не думаю, что вернусь.
Я развернулась и ушла в комнату, плотно закрыв за собой дверь. Я села на кровать, и меня затрясло. Я не знала, что буду делать, если он выберет не меня. Но я точно знала, что не сдамся. Не позволю растоптать себя и свою жизнь.
Я слышала, как они ругаются на кухне. Сначала громко, потом тише. Я слышала плач Валентины Петровны и злой, срывающийся голос Павла. Я сидела и смотрела на часы. Десять минут. Двадцать. Сорок.
Когда до конца часа оставалось пять минут, дверь в комнату открылась. Вошел Павел. Лицо у него было бледное, измученное.
Он сел на край кровати, не рядом со мной, а на расстоянии.
— Она уезжает, — сказал он тихо. — Я вызвал ей такси до гостиницы.
Я ничего не ответила.
— Аня… прости меня. Я… я дурак. Я позволил ей давить на меня, я думал, что так будет проще для всех. А сделал только хуже. Я чуть не потерял тебя.
Он посмотрел на меня, и я впервые за последние недели увидела в его глазах не раздражение или усталость, а страх. Настоящий страх.
— Когда ты поставила условие, — продолжал он, — я вдруг понял, что моя жизнь — это ты. Не мама, не дом, не экономия на ипотеке. А ты. И если тебя не будет, то ничего этого мне не нужно.
Он взял мою руку. Его ладонь была холодной.
— Я всё исправлю, Ань. Я поговорю с мамой. По-настоящему. Объясню ей, что у нас своя семья и свои правила. И что твоя квартира — это твоя квартира. И точка. Мы возьмём ипотеку. Да, это будет сложно. Да, на двадцать лет. Но это будет наше решение. И наш дом.
Он замолчал, ожидая моего ответа. Я смотрела на наши сцепленные руки. Трещина, которая прошла по нашей семье, была глубокой. Заживет ли она? Я не знала. Но я знала одно: в этой битве я отстояла не просто квартиру. Я отстояла себя.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Давай попробуем.
На следующее утро, когда я варила кофе, Павел подошел ко мне сзади и обнял.
— Знаешь, я вчера, пока ждал такси с мамой, разбил нашу копилку.
Я удивленно обернулась.
— Зачем?
— Достал оттуда деньги и отдал ей. На первое время. А потом сказал, что это последний раз, когда я решаю её проблемы за твой счет. Кота я склею. И мы начнём копить заново. Только теперь по-честному.
Он кивнул на подоконник. Там, на своём обычном месте, стоял наш керамический кот. По его боку бежала тонкая, едва заметная полоска клея. Он больше не был идеальным. Как и мы. Но он был целым. И это давало надежду.