— Думали, что на курорт приехали? Собирайтесь и валите куда подальше! Живёте за мой счёт и кредитов понабрали!
Голос Евгении Павловны резал пространство гостиной, как пила по металлу. Кристина замерла у окна, пальцы сжали телефон так, что экран погас. За спиной слышалось тяжёлое дыхание свекрови, и казалось, что сейчас эта женщина способна сделать что угодно — выкинуть их вещи в окно, вызвать полицию, устроить настоящий спектакль для всего подъезда.
А ведь утро начиналось так тихо. Кристина проснулась от запаха кофе и подумала — вот оно, мирное семейное счастье. Глеб уже ушёл на работу, оставив записку на холодильнике: «Вернусь к шести. Люблю». Простые слова, которые почему-то не грели. Два месяца они живут в этой трёхкомнатной квартире на Черёмушках, и с каждым днём стены будто сжимаются, воздух становится гуще.
— Я не глухая! — продолжала Евгения Павловна, расхаживая по комнате в своём застиранном халате. — Вчера слышала, как ты по телефону разговаривала. «Ещё немного потерпим», — передразнила она высоким голосом. — Терпеть вас тут буду, как же!
Кристина обернулась. Свекровь стояла посреди комнаты — крупная женщина с окрашенными в рыжий волосами, которые торчали во все стороны, словно она только что встала с постели. Лицо красное, глаза блестят от злости или слёз, непонятно. На тумбочке рядом валялись какие-то бумаги — квитанции, счета.
— Евгения Павловна, давайте спокойно...
— Не Евгения Павловна мне тут! — Свекровь схватила со стола пачку документов и замахнулась ими. — Смотри! Электричество — семь тысяч! Вода — три! А это что? — Она ткнула пальцем в какую-то квитанцию. — Интернет на двести мегабит! Думаешь, мне деньги с потолка падают?
Кристина почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел. Да, они живут здесь не бесплатно — Глеб отдаёт матери двадцать тысяч в месяц. Половину зарплаты. Остальное уходит на выплату кредита за машину, которую они взяли ещё до переезда. Глупо, опрометчиво, но тогда казалось — всё будет хорошо. Тогда они ещё не знали, что съёмную однушку придётся бросить, потому что хозяйка решила продать квартиру. Тогда Глеб ещё надеялся, что его повысят, дадут новый проект.
— Мы платим, — тихо сказала Кристина.
— Платите! — Евгения Павловна фыркнула. — Жалкие двадцать тысяч! Ты знаешь, сколько стоит содержать эту квартиру? Сколько я коммуналку плачу? А еда? Вы холодильник мой опустошаете, как саранча!
Хотелось возразить, что продукты они покупают сами. Что вчера Кристина притащила из супермаркета две огромные сумки — йогурты, фрукты, курицу, макароны. Что она готовит ужины, моет посуду, пылесосит. Но слова застревали в горле, как кости.
— Мы уедем, — выдавила она. — Найдём квартиру.
— Когда? — Евгения Павловна подошла ближе, и Кристина почувствовала запах вчерашнего борща и дешёвого крема для лица. — Через год? Два? Вы тут гнездо вьёте, я вижу! Думаете, я слепая?
Гнездо. Какое гнездо? Их вещи до сих пор живут в коробках, потому что свекровь не разрешила занять шкаф в прихожей. «Там моё, не трогайте». Платья Кристины висят на стуле в их комнате, обувь стоит стопкой у батареи. Глеб шутил: «Мы как бомжи элитные». Но это давно перестало быть смешным.
— Я поговорю с Глебом, — Кристина взяла сумку с подоконника. — Сегодня же.
— Вот и поговори! — крикнула свекровь ей вслед. — И чтоб через неделю вас здесь не было!
Дверь хлопнула, и Кристина оказалась в подъезде. Лестничная клетка пахла кошками и хлоркой. Она прислонилась к холодной стене, закрыла глаза. Внутри всё дрожало — от унижения, от бессилия, от того, что некуда идти.
Октябрьский день выдался серым и промозглым. Кристина шла по проспекту Мира, кутаясь в лёгкую куртку. Надо было взять шарф, но утром казалось, что не так холодно. Телефон завибрировал в кармане — сообщение от Глеба: «Как дела?»
Как дела. Она набрала: «Нормально», — и тут же стёрла. Написала: «Нужно поговорить», — но и это удалила. В итоге просто нажала на сердечко-эмодзи и убрала телефон.
Агентство недвижимости находилось в торговом центре на третьем этаже, между магазином посуды и салоном красоты. Кристина поднялась на эскалаторе, разглядывая витрины. Везде акции, скидки, распродажи. Люди толпились с пакетами, дети кричали, откуда-то доносилась музыка. Обычная пятничная жизнь.
В агентстве было пусто. За столом сидела девушка лет двадцати пяти в строгом сером костюме, что-то печатала на компьютере. Подняла глаза, улыбнулась профессионально.
— Здравствуйте. Хотите снять квартиру?
— Да, — Кристина подошла к столу. — Однокомнатную. В районе метро Сокол или Аэропорт.
Девушка — на бейдже было написано «Юлия» — кивнула и начала что-то искать в базе.
— Бюджет какой?
— Тридцать... — Кристина запнулась. — Тридцать пять тысяч максимум.
Юлия покосилась на неё с плохо скрытым сомнением.
— В этом районе за такие деньги разве что комнату можно найти. Или что-то очень старое, на окраине. Может, рассмотрите другие варианты? Митино, Пятницкое шоссе?
— А там сколько?
— От сорока. И то если повезёт.
Сорок тысяч. У них таких денег нет. Даже если Глебу повысят зарплату, что маловероятно, они с трудом наскребут на аренду. А ещё кредит, продукты, проезд. Кристина почувствовала, как горло сжимается.
— Можно просто список посмотреть? — спросила она. — Я подумаю.
Юлия распечатала несколько листков с объявлениями. Кристина пробежалась глазами: «Однушка в Отрадном, 42 тыс.», «Студия в Ховрино, 38 тыс.», «Комната в трёшке, Бибирево, 25 тыс.». Всё не то. Всё не по карману.
— Спасибо, — пробормотала она и вышла.
В кофейне на первом этаже Кристина заказала капучино и села у окна. Снаружи моросил дождь, люди торопились под зонтами, машины тормозили на светофорах. Она достала телефон, открыла калькулятор.
Зарплата Глеба — сорок две тысячи. Её — двадцать восемь. Вместе семьдесят. Кредит за машину — пятнадцать тысяч в месяц. Если снимать жильё за сорок — остаётся пятнадцать на всё остальное. Это невозможно.
Можно продать машину. Но Глебу она нужна для работы — ездит по объектам, встречается с заказчиками. На метро не накатаешься. Можно попросить отсрочку по кредиту, но это значит ещё больше процентов, ещё дольше долг.
Кристина отпила кофе. Горячий, с пенкой, но совершенно безвкусный. Всё вокруг казалось безвкусным — эта кофейня с пластиковыми стульями, эти люди с пакетами, вся эта жизнь, в которой нет места для них с Глебом.
Три года назад они познакомились в библиотеке. Кристина готовилась к экзамену, Глеб искал книгу по архитектуре. Он тогда подошёл, спросил: «Простите, вы случайно не видели Ле Корбюзье?» И она рассмеялась, потому что это прозвучало так нелепо, как будто речь шла о живом человеке. Они разговорились, он проводил её до дома, записал номер телефона.
Потом были встречи в парке, кино, долгие прогулки по ночной Москве. Он рассказывал про свои проекты — мечтал построить дом со стеклянными стенами и садом на крыше. Она слушала и верила, что всё получится. Что они будут жить в этом доме, растить детей, встречать рассветы.
Но жизнь оказалась другой. Глеб работает в маленькой фирме, делает дизайн-проекты для офисов и квартир. Получает копейки. Мечты про собственный дом остались в тех ночных разговорах, когда они ещё не знали, что такое квартирный вопрос и кредитные истории.
Телефон зазвонил. Глеб.
— Привет, — она взяла трубку.
— Кристи, как ты? Где сейчас?
— В торговом центре. Смотрела квартиры.
Пауза.
— И как?
— Дорого всё, — она сжала чашку. — Глеб, твоя мама сегодня устроила скандал. Сказала, чтобы мы съезжали.
Он выдохнул в трубку так, что зашипело.
— Опять? Господи, я с ней поговорю.
— Не надо. Она права, понимаешь? Мы действительно не можем там жить. Это невыносимо.
— А куда мы пойдём? — Голос Глеба звучал устало. — У нас нет денег на аренду.
— Тогда что делать?
Ещё одна пауза, длинная, неловкая.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Я подумаю. Послушай, мне нужно бежать, заказчик ждёт. Вечером обсудим, хорошо?
— Хорошо.
Она положила трубку и посмотрела в окно. Дождь усилился, небо потемнело. Люди бежали, прикрывая головы газетами и пакетами. И вдруг Кристина подумала: а если просто уехать? Одной. Найти какую-нибудь комнату, снять за двадцать тысяч, жить отдельно. Без Глеба, без его матери, без этого кошмара.
Но это же предательство. Как она может его бросить сейчас, когда всё и так плохо?
К шести вечера она вернулась на Черёмушки. Поднялась на седьмой этаж, открыла дверь своим ключом. В квартире было тихо. Евгения Павловна сидела на кухне, смотрела телевизор — какое-то ток-шоу, где люди орали друг на друга. Свекровь даже не обернулась.
Кристина прошла в их комнату, закрыла дверь. Легла на кровать, уставилась в потолок. Над головой висела паутина в углу — надо бы убрать, но руки не доходят. Да и какая разница.
Глеб пришёл в половине восьмого. Кристина услышала, как он разговаривает с матерью на кухне — сначала тихо, потом громче. Евгения Павловна что-то отвечала, голос срывался на визг. Потом хлопнула дверь, и Глеб вошёл в комнату.
Он выглядел измотанным — тёмные круги под глазами, помятая рубашка, волосы растрёпаны. Сел рядом с Кристиной на кровать, потёр лицо ладонями.
— Она совсем слетела, — сказал он. — Говорит, что мы её до инфаркта доведём. Что она нас прокормила, а мы неблагодарные.
— Глеб, нам правда нужно уезжать.
— Я знаю, — он взял её за руку. — Просто дай время. Я найду выход.
— Какой выход? — Кристина села. — У нас нет денег. Ты же сам видишь.
— Попрошу аванс на работе. Или... — он замялся. — Или возьму ещё один кредит.
— Ты серь... — она осеклась. — Ещё один кредит? У нас уже есть долг!
— А что ты предлагаешь? — Он встал, начал ходить по комнате. — Жить на улице? Ночевать в машине?
— Может, продадим машину!
— На чем я буду ездить? На троллейбусе к заказчикам?
Они молчали. За окном стемнело окончательно, включились фонари. Где-то внизу лаяла собака.
— Извини, — тихо сказал Глеб. — Я не хотел кричать.
Кристина ничего не ответила. Внутри было пусто, как после затяжной болезни. Она вдруг поняла: вот так и живут люди. Вот так и ломаются семьи. Не от измен и предательств, а от мелочей, от невозможности снять квартиру, от злобной свекрови и кредитов.
— Ладно, — сказала она. — Поговорим завтра.
Глеб кивнул и вышел. Кристина осталась одна в темноте. И тут до неё дошло: а ведь завтра уже ничего не изменится. И послезавтра тоже. Они так и будут топтаться на месте, как мухи в банке, пока кто-то не сорвётся окончательно.
Утро субботы началось с грохота.
Кристина открыла глаза и не сразу поняла, что происходит. Звуки доносились из гостиной — что-то падало, билось, а потом раздался вопль, такой пронзительный, что по спине побежали мурашки.
— Глеб! — Она толкнула мужа в плечо. — Вставай!
Он вскочил, ещё не до конца проснувшись, и они выбежали в коридор. То, что они увидели, не укладывалось в голове.
Евгения Павловна стояла посреди гостиной в ночной рубашке, босая, с распущенными волосами. Вокруг неё валялись осколки — разбитые тарелки, стаканы, ваза, которая всегда стояла на серванте. Диванные подушки были разорваны, из них торчал поролон. Телевизор лежал экраном вниз, провода торчали, как внутренности.
— Вы все хотите меня убить! — кричала свекровь, размахивая кухонной скалкой. — Все! Я вам не нужна! Вы ждёте, когда я умру!
— Мама, успокойся... — Глеб шагнул вперёд, но Евгения Павловна метнула в него скалку. Та пролетела мимо, врезалась в дверной косяк.
— Не подходи! — Лицо её было красным, глаза безумные. — Ты предатель! Привёл эту... эту... — она ткнула пальцем в Кристину. — Она меня извести хочет!
Кристина похолодела. Это было уже не просто скандалом. Это было что-то страшное, неправильное.
— Евгения Павловна, никто вам ничего плохого не желает…
— Молчать! — Свекровь схватила со стола стопку тарелок и швырнула их на пол. Керамика разлетелась осколками. — Вы меня из дома выгнать хотите! Моего дома! Я тридцать лет здесь живу!
Она побежала на кухню, и оттуда послышался новый грохот. Глеб бросился следом, Кристина за ним. На кухне Евгения Павловна уже успела опрокинуть стулья, вытащить из холодильника все продукты и швырнуть их на пол. Яйца текли по линолеуму, молоко растекалось белой лужей, помидоры расплющились красными пятнами.
— Мама, прекрати! — Глеб попытался схватить её за руки, но она вырвалась с такой силой, что он споткнулся.
— Убирайтесь! Все убирайтесь! — Свекровь открыла шкаф и начала вытаскивать банки с крупами, солью, мукой, швырять их на пол. Мука взметнулась белым облаком, и в этом облаке Евгения Павловна выглядела как призрак — бледная, с горящими глазами, трясущимися руками.
Кристина стояла в дверях, не в силах пошевелиться. Она видела истерики раньше, но это было нечто другое. Это был срыв. Настоящий, клинический.
— Глеб, — прошептала она. — Нужно вызвать скорую.
Он посмотрел на неё, и в его глазах была такая растерянность, такой ужас, что Кристина поняла: он сейчас не способен принять решение. Она достала телефон, набрала номер скорой.
— Алло? Нужна помощь. Психиатрическая. Женщина неадекватна, всё крушит...
Пока она говорила, Евгения Павловна вернулась в гостиную и принялась за сервант. Она вытаскивала хрусталь — рюмки, бокалы, фужеры — и швыряла их об стену. Звон стоял такой, что закладывало уши. Осколки сыпались, как дождь.
— Мой дом! Моё! — Она схватила фотографию в рамке — Глеб в школьной форме — и швырнула её. Стекло разлетелось, фотография выпала, затоптанная.
Соседи уже сбегались. Какая-то женщина в халате стояла на пороге, прижав руки ко рту. Мужчина с третьего этажа спросил:
— Полицию вызывать?
— Скорую вызвали, — пробормотала Кристина.
Евгения Павловна тем временем добралась до книжных полок. Она вытаскивала книги, рвала их, страницы летели по комнате, как белые птицы. Потом схватила настольную лампу, попыталась оторвать провод, не получилось — швырнула лампу через всю комнату. Та врезалась в зеркало, и оно треснуло звездой.
— Я вас всех ненавижу! — кричала она. — Всех!
Глеб стоял рядом с Кристиной, обнял её за плечи. Он дрожал. Или это она дрожала. Или оба.
Скорая приехала через двадцать минут, но казалось, прошла вечность. За это время Евгения Павловна успела разгромить половину квартиры. Она опрокинула книжный шкаф, разбила аквариум (рыбок, к счастью, давно не было), разорвала шторы, исполосовала ножницами диванную обивку. Потом села на пол среди хаоса и заплакала — громко, навзрыд, как ребёнок.
Приехали двое — мужчина и женщина, оба в белых халатах. Они вошли осторожно, оглядели разгром.
— Это она? — спросила женщина, кивнув на Евгению Павловну.
— Да, — Глеб еле выдавил. — Моя мать.
Они подошли, начали разговаривать — тихо, успокаивающе. Евгения Павловна смотрела на них мутными глазами, всхлипывала. Потом вдруг вскочила и попыталась убежать, но мужчина перехватил её, крепко, но без грубости.
— Сейчас, сейчас, всё хорошо...
Ей сделали укол. Через минуту она обмякла, голова склонилась набок. Её положили на носилки, закрепили ремнями. Женщина-фельдшер повернулась к Глебу:
— Вы родственник?
— Сын.
— Поедете с нами?
Глеб кивнул, посмотрел на Кристину.
— Останься здесь. Я скоро вернусь.
Она кивнула, не в силах произнести ни слова.
Квартира опустела. Кристина стояла посреди гостиной и смотрела на разгром. Осколки хрустели под ногами. Мука белым налётом покрывала всё — пол, мебель, даже стены. Пахло разбитым стеклом и чем-то кислым. Из разорванной подушки высыпался поролон, лежал кучками, как грязный снег.
Она подняла фотографию Глеба — ту самую, школьную. Мальчик смотрел с карточки серьёзно, чуть косил, ещё не знал, что жизнь окажется такой сложной.
Кристина села на перевёрнутый стул, обняла колени. Внезапно стало так тихо, что слышен был собственный пульс. И в этой тишине пришла странная мысль: а ведь теперь они одни. Впервые за два месяца — одни. Без свекрови, без её ворчания, без постоянного ощущения, что ты тут лишний.
Она засмеялась. Сначала тихо, потом громче. Истерический смех, который никак не мог остановиться. Слёзы текли по щекам, а она всё смеялась, глядя на погром вокруг.
Глеб вернулся через четыре часа. Выглядел как выжатый лимон — бледный, с красными глазами.
— Её оставили там, — сказал он, стягивая куртку. — В психиатрической больнице. Сказали, что психоз на фоне депрессии. Будут лечить.
— Надолго?
— Минимум месяц. Может, больше.
Он посмотрел на разгромленную гостиную и медленно опустился на корточки.
— Что теперь делать? — прошептал он.
Кристина подошла, присела рядом. Обняла его.
— Убирать, — сказала она. — А потом... не знаю. Жить дальше.
Они сидели так, обнявшись, посреди чужой квартиры, которая внезапно стала их собственной тюрьмой и одновременно — спасением. Потому что теперь никто не выгонял их. Никто не кричал. Никто не указывал, что делать.
Евгения Павловна ушла, и на её месте осталась пустота.
Вечером Кристина помыла пол в гостиной. Они с Глебом убирали понемногу каждый день — собрали осколки, выкинули испорченную мебель, заклеили трещину на зеркале скотчем. Квартира потихоньку приобретала обитаемый вид, хотя следы погрома всё ещё были видны — царапины на стенах, пятна на ковре.
Глеб устроился на подработку — чертил проекты по вечерам для знакомого архитектора. Они откладывали деньги на первый взнос за съёмную квартиру. Может, к Новому году наберут.
Кристина поставила ведро с водой в угол, выпрямилась, потёрла поясницу. Подошла к окну. На улице шёл снег — первый в этом году. Пушистый, медленный, он укрывал город белым покрывалом.
Телефон завибрировал. СМС от неизвестного номера: «Евгения Павловна просила передать. Когда выйдет, хочет встретиться. Поговорить».
Кристина прочитала сообщение дважды. Потом удалила его и убрала телефон в карман.
Глеб зашёл на кухню, обнял её сзади, положил подбородок на плечо.
— О чём думаешь?
— Ни о чём, — соврала она.
Но это была неправда. Она думала о том, что через месяц свекровь вернётся. И всё начнётся заново — скандалы, упрёки, невозможность дышать. Или не начнётся. Может, лечение поможет. Может, что-то изменится.
А может, им удастся уехать раньше.
Кристина закрыла глаза, прислонилась к Глебу. За окном падал снег, накрывая Черёмушки белой тишиной. И в этой тишине — на краткий, призрачный момент — можно было поверить, что всё будет хорошо.
Но внутри она знала: это обман. Временное затишье перед новой бурей. Потому что свекровь вернётся. Кредит никуда не денется. Деньги не появятся из воздуха.
И квартира на Черёмушках так и останется чужой. Навсегда чужой.
Глеб что-то говорил про ужин, но Кристина не слушала. Она смотрела в окно, на падающий снег, и думала о том, что побег невозможен. Не из этой квартиры, не из этой жизни.
Они застряли здесь. И единственное, что им осталось — научиться жить в этой ловушке, называя её домом.