Вы когда-нибудь видели, как на ваших глазах рушится чья-то вера в справедливость и в прекрасное? А я вот видел. И скажу вам, зрелище это почище любого блокбастера, хотя главными героями были две бабушки и стая прожорливых голубей.
Осенний парк был удивительно живописен в этот день. Солнце, словно щедрый художник, золотило пожухлую листву, а воздух пах прелыми листьями и невероятным спокойствием. На одной из скамеек, словно два древних монумента былой эпохе, восседали Вера Петровна и Мария Семёновна. Они кормили голубей, которые с аппетитом, достойным лучшего ресторана, уничтожали брошенные им хлебные крошки. Казалось, сама вечность замедлила здесь свой бег.
— А инфляция… — вздохнула Вера Петровна, элегантная дама с гордой осанкой и печальными глазами, достойными обложки глянцевого журнала для пенсионеров. В её ухоженных руках, украшенных скромным, но явно старинным колечком, была крошечная сумочка-ридикюль. — Раньше на сто рублей целую стаю можно было прокормить. А сейчас и сотня не та, и голуби какие-то прожорливые пошли. Наверное, тоже на коммуналку копят.
— Да уж, — флегматично отозвалась Мария Семёновна, женщина с лицом, видевшим всякое, и с огромной, потрёпанной жизнью сумкой, видевшей ещё больше. — Животные нынче пошли нервные. Мой кот Барсик на прошлой неделе сожрал мои новые тапки и смотрел на меня так, будто это я ему должна за гастрономический опыт. Прямо как мой покойный муж, только тот тапки не ел, а вечно на них ругался.
Они помолчали, наслаждаясь редким, почти летним осенним солнцем. Тишину нарушал лишь шелест листьев под ногами редких прохожих и довольное воркование сытеющих птиц. Разговор, как это часто бывает у пожилых людей, плавно перетёк от сиюминутных проблем к вечному — к молодости.
— А раньше, Мария Семёновна, трава была зеленее, и люди добрее, и мужики… мужики были настоящими, — с лёгкой, почти незаметной дрожью в голосе произнесла Вера Петровна. Её взгляд устремился куда-то вдаль, сквозь золотую дымку парка. — Героями. Из стали и духа. Не то что нынешние, на самокатах да в смартфонах ежеминутно…
— Нынешние тоже герои, — парировала Мария Семёновна, с наслаждением откусывая хрустящее яблоко. — Вон, мой сосед по площадке, так тот героически три дня с рябины снимал застрявший воздушный змей своего внука. Погибал, но не сдавался. Еле откачали потом бедного. Правда, змей так и остался висеть.
Вера Петровна лишь печально улыбнулась, словно слышала шутку. Её пальцы невольно сжали ридикюль.
— Мой Алексей… о, это был совсем другой мужчина. Небось, ни за что бы с воздушным змеем не возился. Настоящий герой. Погиб на войне. За Родину.
В её голосе зазвучали такие трагические, выстраданные десятилетиями нотки, что даже голуби на секунду притихли, затаив дыхание.
— Ой, война, — кивнула Мария Семёновна, откладывая огрызок. — Мы тоже её, матушку, застали. Голод, холод, разруха… А у меня тоже мужа Алексеем звали и он вечно норовил сэкономить на всём, даже на самом необходимом. Весельчак был, чего уж. Так и прожили душа в душу, в экономии и практичности.
Но Вера Петровна уже не слушала. Она поплыла в открытое море своих воспоминаний, и ничто не могло бы её остановить.
— Он был так красив… — её голос стал тише и проникновеннее. — Высокий, статный, плечистый, с глазами, как у того актёра… как его… Ну, в общем, с ясными, чистыми глазами, что насквозь видели душу! И смелый до безрассудства! Писал мне с фронта такие письма! — Она на мгновение закрыла веки, словно перечитывая их заново. — «Моя любимая, ненаглядная Верочка! Стоим насмерть. Бьём фрицев, как следует! Паёк шоколадный припрятал для тебя… Скогда вернусь, и мы заживём счастливо! Обниму тебя и больше никогда не отпущу!» — она смахнула с ресницы навернувшуюся слезу, и эта слеза была настолько искренней, что даже у Марии Семёновны ёкнуло сердце. — Он даже медаль получил, посмертно… За отвагу. Мне её вручили. Я её как зеницу ока храню. Всё, что от него осталось… только память и письма.
Мария Семёновна вроде бы сочувственно хмыкала, но внутри у неё начало шевелиться что-то тревожное и неуютное.
— А фамилия у вашего-то Алексея какая была? — как бы невзначай, отряхивая крошки с колен, спросила она.
— Крылов, — с гордостью и болью ответила Вера Петровна, и это слово прозвучало, как выстрел. — Алексей Николаевич Крылов. Из-под Воронежа. Призван был в сорок втором…
Мария Семёновна поперхнулась собственным слюной. Кашель её был настолько сильным и неожиданным, что несколько голубей в панике взметнулись в воздух, словно по команде. Именно так звали её покойного мужа. Того самого, который при первой же возможности, по его же собственному хвастливому признанию в пьяном угаре, прикинулся мёртвым, подложив свои документы в гимнастёрку убитому соседу, и благополучно, под покровом ночи, сбежал с линии фронта. Не герой, а дезертир-перевёртыш.
— Вы… вы абсолютно уверены? — прочистив горло, с надрывом выдавила она. В голове звенело. — Мало ли Крыловых на свете было… Война, всё смешала…
— Абсолютно! — воскликнула Вера Петровна, и в её глазах вспыхнул тот самый огонёк веры, что согревал её все эти долгие, одинокие годы. — У меня даже фотография его есть. Единственная. Чудом уцелела. Я её никому не показываю… но вам, пожалуй, можно.
Она торжественно, как величайшую святыню, извлекла из ридикюля потрёпанную, пожелтевшую от времени фотокарточку, хранимую в целлофановом файлике. На ней улыбался молодой, черноволосый парень в гимнастёрке. Глаза его смотрели с вызовом, губы были тронуты лёгкой, почти дерзкой улыбкой. Тот самый Алексей. Тот самый муж Марии Семёновны. Тот самый дезертир, чья трусость стоила ей лет унижений и вечного страха разоблачения.
Внутри Марии Семёновны закипела настоящая гражданская война. С одной стороны — разрушать эту прекрасную, хрустальную легенду этой милой, наивной женщины, жившей семьдесят лет со светлой памятью о погибшем, было бы просто варварством. Преступлением против веры. С другой стороны… с другой стороны, правда была чертовски горькой, нелепой и по-своему смешной. И не рассказать её, глядя в эти полные святой надежды глаза, было бы уже преступлением против самой жизни, против той самой правды, которая, как шило, рвётся из мешка.
Она посмотрела на сияющее верой и горем лицо Веры Петровны, потом на фото своего бывшего «героя», этого труса, и приняла решение. Чёрт побери, пенсия — не время для скучных тайн и сладких иллюзий. Пусть каждый получит своё.
Наступила тягостная, звенящая пауза, которая длилась, показалось, целую вечность. Даже голуби, словно почувствовав накаляющуюся атмосферу, прекратили своё воркование и замерли в ожидании. Мария Семёновна тяжело вздохнула, словно собираясь с духом, положила недоеденное яблоко обратно в сумку — видимо, аппетит напрочь пропал — и посмотрела на Веру Петровну с таким сложным выражением лица, с каким смотрят на человека, который вот-вот упадёт с высокой лестницы, неся в руках хрустальную вазу. Было в её взгляде и жалость, и усталое сожаление, и даже тень чёрного юмора.
— Ну что ж, — начала она, выдыхая, и её голос прозвучал неожиданно тихо и серьёзно. — История, конечно, трогательная. Прямо до слёз, честное слово. Вот только, дорогая моя Вера Петровна, есть в этой красивой сказке один маленький, но очень противный нюансик. Прямо таракан в витрине кондитерской.
Вера Петровна насторожилась. Её изящные, подкрашенные брови поползли вверх, а в глазах замерло недоумение, смешанное с зарождающимся раздражением.
— Нюансик? — переспросила она холодно. — Что вы хотите сказать, Мария Семёновна? Какой ещё нюансик может быть в подвиге и смерти?
— А такой, — Мария Семёновна с видом человека, обречённого на роль злого прокурора, полезла в свою бездонную, потрёпанную сумку. Она что-то там долго искала, перебирая какие-то бумажки, кошелёк, носовой платок. — Что ваш «погибший герой» Алексей Николаевич Крылов… — она наконец извлекла на свет Божий старую, заламинированную фотографию, — …благополучно просидел всю войну, да и после неё ещё лет семьдесят, в моей трёхкомнатной, прости Господи, хрущёвке, прикидываясь то инвалидом, то хроническим больным, лишь бы в колхоз на работу не ходить и от армии откосить уже в мирное время. Да, и умер своей смертью, в восемьдесят восемь, от запущенного атеросклероза и любви к самогону.
Она не швырнула, а скорее с неким торжествующим фатализмом положила на колени ошеломлённой Вере Петровне свою, такую же потрёпанную временем, фотографию. Тот же Алексей, только лет на пятнадцать старше, с начинающим пивным брюшком, уже с сединой на висках и с дешёвой самокруткой в зубах, обнимал за плечи молодую, уставшую Марию. Он смотрел в объектив с той же самой, чуть кривой, дерзкой ухмылкой, что и на карточке Веры Петровны. Сомнений не оставалось. Это был один и тот же человек.
— Он не погиб, — безжалостно, словно скальпелем, продолжала Мария Семёновна, внимательно следя за меняющимся лицом собеседницы. Ей почти физически было больно это делать, но остановиться она уже не могла. — Он дезертировал. Причём сделал это не в порыве страха, нет. А с истинно русской, я бы сказала, гениальной смекалкой. Пока все настоящие герои гибли под пулями, ваш «орёл» отыскал в воронке какого-то бедолагу, уже отправившегося к праотцам, и аккуратненько, не спеша, поменялся с ним документами и медальоном. Свои — ему, его — себе в карман. А потом, грязный, голодный, но довольный, приполз ко мне в деревню, мыча что-то про «любовь до гроба», «спаси и сохрани» и «теперь я мёртв для всех, кроме тебя». Ну, я, дура двадцатилетняя, и сохранила. На свою же голову. На шестьдесят три года головной боли.
Вера Петровна молчала. Она сидела неподвижно, вцепившись пальцами в край скамейки так, что костяшки побелели. Её лицо, ещё минуту назад одухотворённое и мягкое, стало похоже на маску из белого, холодного мрамора. И с каждым словом рассказчицы мир, тщательно выстроенный и лелеемый ею долгие десятилетия, с грохотом, сравнимым разве что с падением колокольни, рушился на её глазах, оставляя после себя лишь щепки, пыль и голубиный помёт суровой реальности.
— Он… — её голос был беззвучным шёпотом, едва слышным над шелестом листьев. — Он говорил мне… перед отправкой… что умрёт, но не опозорит нашу любовь. А вам… он говорил, что его первая невеста… умерла от тифа. В сорок третьем.
— Ага, от тифа, — фыркнула Мария Семёновна, снова доставая яблоко, будто это действие помогало ей держаться. — Это он, значит, тебя так в обиходе, видимо, называл. «Тифозная Верка».
Она вздохнула, глядя на побелевшее, осунувшееся за секунды лицо соседки по скамейке. Жалость снова зашевелилась в её сердце.
— Да не переживай ты так, Верочка. Не стои́т он твоих слёз, честное слово. Прожил он свою жизнь, как последний подлец и эгоист. Вечно брюзжал, на погоду жаловался, на цены, на правительство. Говорил, что все герои — это дураки, которым некуда деваться, а умные всегда в стороне останутся. Умер, кстати, тоже не геройски и не романтично — поскользнулся на арбузной корке у собственного подъезда, возвращаясь с дня рождения соседа. Вот тебе и вся романтика. Весь его «подвиг».
Две правды, две абсолютно разные жизни, два совершенно непохожих Алексея столкнулись на этой старой, потрёпанной парковой скамейке. Один — сияющий рыцарь без страха и упрёка, отлитый в бронзе памяти и слёз. Другой — трусливый, вечно ноющий, приспособленческий хамелеон, проживший долгую, удобную ему жизнь в тени чужого имени и чужой смерти.
Вера Петровна медленно, будто каждое движение давалось ей невероятным усилием, подняла глаза. В них не было слёз. Не было и истерики. Был лишь холодный, безмолвный, всепоглощающий ужас осознания и горькая, до тошноты, ирония судьбы. Вся её жизнь, вся её верность, все её слезы, все её ночи, проведённые у окна с его единственной фотографией, все отказные письма другим мужчинам — всё это оказалось одной большой, нелепой, жестокой шуткой. Она прожила все эти годы с призраком, с миражом, который на самом деле был не героем, а… арбузной коркой. Последний, подлый щелчок судьбы.
Она так и не сказала ни слова. Ни упрёка, ни крика. Она просто встала, поправила складки своего элегантного пальто, взяла свой ридикюль и, не глядя на Марию Семёновну, не взяв свою бесценную фотографию обратно, пошла прочь по аллее, уходя в сгущающиеся осенние сумерки. Её прямая спина была неестественно прямой, а шаг — слишком ровным. Её тень удлинялась, таяла и растворялась в наступающей ночи, словно унося с собой последние осколки её веры.
А на скамейке осталась сидеть Мария Семёновна, в тишине, нарушаемой лишь возвращающимися голубями, доедать своё яблоко и размышлять о том, что иногда правда бывает не просто горька или неудобна. Она бывает до смешного, до слёз, до оскомины нелепа. И эта нелепость ранит куда сильнее, чем самая горькая ложь.
Спасибо за внимание! Обязательно оставьте свое мнение в комментариях.
Прочитайте другие мои рассказы:
Обязательно:
- Поставьте 👍 если понравился рассказ
- Подпишитесь 📌 на мой канал - https://dzen.ru/silent_mens