Что бы вы сделали, если бы были вынуждены говорить только правду? Я получил этот «дар» и за один день лишился работы и лучшего друга, но приобрёл нечто большее.
Вы когда-нибудь задумывались, что наша жизнь — это сплошное враньё? Вежливое, спасительное, трусливое. Я был в этом настоящим виртуозом. Моя душа представляла собой улей, где мысли жужжали, но никогда не вылетали наружу. Я улыбался, когда хотелось кричать, кивал, когда мозг выкрикивал «нет!», и терпел, потому что так было спокойнее. Спокойствие, а не счастье, было моей целью. И вот мой улей взорвался.
Ничего не предвещало перемен. Мой лучший друг, Серёга, уже который раз поехал на свою рыбалку, но это отговорка для жены, а сам отдыхал с любовницей. Его жена Ира приходила ко мне на квартиру, пока он «уезжал на рыбалку» и жаловалась на жизнь. Я сидел, подливал ей чай и слушал, как ей одиноко, глядя в её глаза, цвета лесной черники, и думая лишь о том, что я-то бы её никогда не бросал. А потом шёл на работу, где мой начальник, Иван Петрович, человек с интеллектом планктона и амбициями Наполеона, предлагал «гениальные» маркетинговые ходы, от которых пахло не миллионами, а тотальным банкротством. И я молчал. Я был мастером молчаливого одобрения, титулованным чемпионом по пожиманию плечами.
Отчаявшись, я поехал к старому знахарю в далёкую загнивающую деревеньку. Наслушался баек, что он порчу снимает. Может, во мне и впрямь сидел какой-то бес трусости? Деревня была глухая, изба покосившаяся, а сам дед, Василий, с глазами, как два тлеющих угля, выглядел так, будто сам только что из печки вылез.
— Бес в тебе сидит, — хрипло прошамкал он, обходя меня с зажжённым пучком полыни.
— Какой? — спросил я с надеждой.
— Бес лживости. Тварью дрожащей ты прозвался. Лжёшь всем, а главное — себе.
От таких перлов меня передёрнуло. Выложил я этому деду Эйнштейну последнюю тысячу, а он меня тварью обзывает!
— Да вы, дед, просто шарлатан! — вырвалось у меня, и от собственной резкости я даже вздрогнул. — На вас ворон не каркает, не то что бесы какие-то!
Василий остановился и ухмыльнулся во всю свою беззубую пасть. От его улыбки по спине побежали мурашки.
— Ну что ж, — просипел он. — Раз такой смелый, теперь ты будешь видеть суть вещей и говорить только её. Одну только правду. Поживём — увидим, легко ли это.
Я плюнул, развернулся и уехал, списав всё на старческий маразм, жалко было только выброшенные на ветер деньги. На следующий день я проснулся с ощущением, будто внутри у меня установили сверхточный детектор фальши. И он уже пищал.
На утренней планерке Иван Петрович, источая аромат дорогого одеколона и вчерашнего коньяка, расставил руки, как Наполеон перед Аустерлицем.
— Коллеги! Гениальная идея! — провозгласил он. — Запускаем новую линейку йогуртов для котов! «Мур-мур вкуснятинка»! С ароматом мыши и со вкусом воробья!
Офис замер в благоговейной тишине. Все кивали, улыбались, а я вдруг почувствовал, как у меня внутри что-то сработало. Словно предохранитель выбило. Я поднял глаза на Ивана Петровича и услышал собственный голос, звонкий и абсолютно спокойный:
— Иван Петрович, это не идея. Это профессиональное самоубийство. У нас же молочный бренд, а не зоомагазин. Вы что, с похмелья? У Вас от коньяка ещё глаза косые.
Повисла тишина. Такая густая, что в ней можно было ножом резать йогурт для котов. Лицо начальника прошло все стадии от бледности до фиолетового оттенка. А я… а я чувствовал дикую, животную эйфорию. Словно с меня сняли наручники, в которых я проходил всю жизнь.
— В-виктор… ты уволен! — просипел он.
— Знаете, а ведь это лучшее, что Вы сказали за все три года моей работы здесь, — ответил я, вставая.
Я вышел из офиса с ослепительным чувством свободы. Воздух никогда не пах так сладко! Я был честен, смел и… абсолютно безработен. Но это казалось мелочью.
Вечером, как по расписанию, раздался звонок. На пороге стояла Ира, с заплаканными глазами и бутылкой вина.
— Серёга опять на рыбалке, — всхлипнула она, заваливаясь на мой диван. — Я уже сомневаюсь, что он вообще знает, как выглядит его жена. Может, у него там кто-то есть?
Раньше я бы начал мямлить что-то утешительное, подливать вино и украдкой смотреть на изгиб её шеи. Но мой внутренний детектор снова завопил. Правда подкатила к горлу комом, горячим и неудержимым.
— Ира, — сказал я, глядя прямо в её глаза-черники. — Во-первых, я тебя люблю. Лет пять, наверное. А во-вторых, он не на рыбалке. У него любовница, Марина, из соседнего с нашим офисом. Я их в прошлую пятницу видел. Целовались у лифта.
Ира застыла с бокалом в руке. Её лицо вытянулось. Я ожидал слёз, истерики, может, даже оплеухи. Но она смотрела на меня не с ужасом. В её глазах читалась какая-то странная, обречённая надежда.
— Любовница? — тихо переспросила она. — А ты… любишь меня? Правда?
В этот момент дверь с треском распахнулась. На пороге стоял Серёга. Красный, злой, пахнущий не рыбой, а недорогим коньяком.
— Я так и знал! — зарычал он. — Ты её тут утешаешь, подлый ты дружелюб! Ты мне как брат был!
Во рту у меня снова запеклось от правды. Я вздохнул и посмотрел на своего бывшего лучшего друга.
— Брат? Серёг, ты мне как брат, когда последний раз помогал, а не использовал? А Ира!? Ты её бросаешь, как вещь. А сам с Маринкой развлекаешься.
Серёга онемел. Он смотрел на меня, на Иру, и было ясно — его ложный мирок, где он герой-рыбак, а я — терпила-утешитель, рухнул. Он не нашёл что сказать. Просто развернулся и ушёл, хлопнув дверью так, что с полки упала моя заветная кружка «Лучшему другу».
Ира поднялась с дивана.
— Мне нужно… подумать, Витя. Спасибо. За правду.
Она ушла. Я остался один. В тишине. Без работы. Без лучшего друга. Эйфория сменилась леденящим душу страхом. Что я наделал? Этот «дар» за сутки превратил мою жизнь в руины. И самое ужасное — я смотрел на эти руины и понимал, что они настоящие. А не картонные, как раньше.
Я подошёл к окну. Город горел огнями, полными лжи. И я понял, что не могу в нём оставаться. Было только одно место, где я мог найти ответ. Надо ехать к тому, кто начал этот хаос. Мне снова нужно было ехать к знахарю.
Дорога к знахарю казалась втрое длиннее. Каждый километр отмерялся стуком в висках: «Идиот. Идиот. Идиот». Я представлял, как упаду на колени и буду умолять этого сумасшедшего старика забрать свой «подарок» обратно. Я готов был даже поцеловать его заскорузлые сапоги, лишь бы вернуть свою старую, удобную, лживую жизнь. Жизнь, в которой у меня была работа, друг и тихая, безнадёжная любовь. Теперь же я был просто правдивым изгоем на развалинах собственного существования.
Изба Василия выглядела так же, как и в прошлый раз: покосившаяся, заросшая бурьяном, с дымком из трубы. Только теперь этот дымок казался мне дымом от сожжённых моих надежд. Старик сидел на завалинке и пил чай из старой эмалированной кружки. Он смотрел на меня так, будто я приехал ровно по расписанию.
— Ну что, поживём — увидим? — хрипло прошамкал он, даже не поздоровавшись.
Вся моя заготовленная речь — мольбы, угрозы, истерика — застряла комом в горле. Вместо этого из меня вырвалось одно-единственное, горькое и честное:
— Я всё испортил! Всё! Снимите это с меня! Я не могу так!
Василий отхлебнул чаю, причмокнул и посмотрел на меня своими угольками-глазами.
— А что именно испортил-то, сынок? Свой красивый фантик или чужое враньё?
Я открыл рот, чтобы ответить, и... закрыл. Фантик. Это слово врезалось в мозг. Моя прежняя жизнь — улыбки начальнику, терпение выходок Серёги, молчаливое обожание Иры — и правда была всего лишь фантиком. Красочным, блестящим, но пустым внутри.
— Я лишился всего! — попытался я возразить, но в голосе уже слышалась неуверенность.
—Ты лишился клетки, — поправил меня старик. — А ты её так украсил, что принял за дворец. Ты сейчас впервые в жизни — настоящий. Без упаковки. Разве это плохо?
В его словах не было ни колдовства, ни магии. Была лишь та самая правда, от которой у меня внутри всё сжималось. Он был прав. Ужасно, кощунственно прав. Я боялся не правды. Я боялся себя. Настоящего.
— Но что мне теперь делать? — выдохнул я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Я один. Все меня боятся.
— А ты найди тех, кто тебя не боится. Или тех, кому твоя правда нужнее, чем сладкая ложь. Их, правда, мало. Но они есть.
Он допил чай и грузно поднялся.
— Проклятие? Дар? — он усмехнулся. — Это просто ты. Решай сам, что с этим делать. А теперь иди. У меня дел по горло. Картошку пора окучивать.
Я стоял посреди двора, а в голове у меня, словно щепки после бури, плавали обрывки мыслей. «Клетка... Фантик... Настоящий...» Эйфории не было. Был трезвый, холодный, пугающий покой.
Я не поехал назад в город. Я снял в том же селе заброшенный домик со ставнями цвета тоски. Денег, полученных при увольнении, должно было хватить ненадолго. Нужно было что-то делать. И тогда я вспомнил, о чём всегда молчал даже самому себе. С детства я обожал чинить механизмы. Часы, будильники, старые проигрыватели. В этом был смысл: сломанная вещь всегда честно говорила о своей поломке. Ей нельзя было солгать, подмазав шестерёнку лестью.
В ближайшем городке я открыл мастерскую. «Ремонт часов. Только честные цены». Вывеску написал от руки. Соседи качали головами — чудак.
Жизнь замедлилась. Стук молоточка, бой кукушки в старых часах, запах машинного масла. Один день был похож на другой. Тишина. Я научился жить с правдой. С покупателями я был предельно честен: «Эта вещь не подлежит ремонту, выбросьте». «Вы её уронили, да? Не надо врать, я вижу». Удивительно, но люди не обижались. Они возвращались. Видимо, правда — это такой же дефицит, как и качественный ремонт.
Однажды дверь скрипнула. На пороге стояла Ира. В руках она держала старые карманные часы в помятом серебряном корпусе.
— Это папины, — сказала она. — Остановились. Как будто сердце перестало биться.
Я взял часы. Они были холодными и безжизненными.
— Я постараюсь, — ответил я. И добавил, потому что не мог иначе: — Ты выглядишь уставшей.
— Я подала на развод, — сказала она просто. — Правда, оказалась больной, но... лечебной. Спасибо.
Мы пили кофе, пока я разбирал механизм. Мы говорили. Только правду. О том, как страшно начинать всё с нуля. О том, что одиночество — это не всегда пустота, иногда это просто тишина. И о том, что ложь, которой был пропитан наш старый мир, похожа на пыль — она везде, но её можно стереть.
Она не сказала, что останется. Я не сказал, что хочу этого. Мы просто сидели в моей мастерской, где всё было честно: и сломанные шестерёнки, и тиканье времени, и наше молчание.
Иногда ко мне заходит Ира. Мы пьём кофе. И говорим. Говорить правду — невероятно трудно. Каждый раз — как прыжок с парашютом. Но это по-настоящему.
И впервые в жизни я не боюсь завтрашнего дня. Потому что он будет таким, каким он будет. Без фантиков. Без сладкой пыли. Просто день. Возможно, с Ирой. Возможно, без. Но мой.
Я так и не понял, что мне дал тот старик — проклятие или дар. Может, и не нужно это понимать. Может, вся наша жизнь — это просто вопрос, на который у каждого свой, честный ответ.
Спасибо за внимание! Обязательно оставьте свое мнение в комментариях.
Прочитайте другие мои рассказы:
Обязательно:
- Поставьте 👍, если понравился рассказ
- Подпишитесь 📌 на мой канал - https://dzen.ru/silent_mens