Как Павел смог на своих двоих ходить с помощью костылей, да анализы стали неплохие, его начали к выписке готовить.
В больнице лишних не держат, место другим нужно, только на платном подольше засидеться можно. Но Павел и сам уже был рад, что скоро домой. Дома дети, мать, дел невпроворот, хватит, належался.
За ним он велел не приезжать, сам с соседом, дядей Лёшей, сговорился, что тот к полудню заедет, как раз к выписке.
Сам себе Павел не хотел признаваться, что спешил он домой еще и потому, что на днях выписали Татьяну. Она тоже лежала с ним в одном отделении, поскользнулась на ступенях, упала, сотрясение.
Последние дни они с Таней только и сидели в холле, даже врач, проходя мимо, усмехнулся,
- Ну-ну, значит точно вы ребятки выздоравливаете.
Павел и сам понял, что он выздоравливает, и не только от той драки и падения. А от того отчаяния, безысходности и одиночества, что на него тогда накатило внезапно.
Тогда ему вдруг показалось, что теперь он так и будет лишь с детьми нянчиться, да работать с утра до ночи, да без любви и ласки женской жить до конца дней своих.
Детей своих Павел любил без памяти, это же их с Лилей дети, а её вспоминал, когда вечером не мог уснуть на холодной постели. Тогда он глаза закрывал, и ему казалось, что он чувствует её присутствие. Как наяву ощущает запах её тонких светлых волос, и словно кожей чувствует её нежные прикосновения.
Ночью его жена была совсем не такая, как днём. Это днём его тоненькая, не особо умелая Лиля, как девчонка губу закусывала от едких слов свекрови. Но при этом всегда старалась, только делала всё медленно и неловко, да уж слишком старательно. Потому и не успевала ничего, но он, Павел, не считался, приходил и жене начинал помогать во всем. А она вместе с ним, как птичка малая, оживала. Уже и из рук у неё не валилось ничего, как от взглядов укорезненных и недовольства свекрови. С ним Лиля всегда другая была, а уж ночью она только его была, и каждый раз, как в первый. Любила она его, да словно знала, что недолго вместе им жить осталось...
А ещё корил себя Павел, что поддался на откровенные намеки Галины, не выдержал, смогла она его заманить, хоть и не любил он её.
Но бес попутал, подумалось тогда, что может и верно мать говорит, что бабу надо в дом привести. И детям мать нужна, да и какая семья без женщины. Так что он сам виноват, что не с той спутался, перед детьми виноват, что их чуть полными сиротами не оставил. Да перед Лилей, что такую вот мать непутёвую их детям в дом собрался привести. Может и хорошо, что Митяй тогда у Галинки оказался, отрезвило это сразу Павла, будто ушат воды ледяной на него вылился...
Позже, когда он в больнице в себя пришёл, Павел от боли и тоски не хотел и поправляться, да старшая дочка Ритка его в чувства привела.
Разве он имеет право только о себе думать, когда у него трое деток?
А что Лиля там, наверху, тогда решит, что Пашка её п о д л е ц о м оказался?
А с Татьяной у них ничего такого и не было, она на Лилю совсем не похожа, хотя тоже городская.
Да только сердце как-то сладко сжалось, когда он её увидел. А она смотрела на него своими большими серыми глазами, и в них было что-то такое… понимание, сочувствие, и… надежда на что-то...
Он не знал.
Но ему хотелось верить, что она надеялась на продолжение их знакомства, ведь жизнь еще может быть другой, не такой серой и одинокой. А в Татьяне его что-то, что его зацепило, и Павел то и дело о ней вспоминал...
Когда дядя Лёша подъехал на своей старенькой "Буханке", Павел, опираясь на костыли, медленно спустился по лестнице, и оглянулся на больницу, словно прощаясь с этим местом, и с той болью, и с тем отчаянием, которые здесь пережил...
Дома его встретили дети с радостными криками.
Ритка, как всегда, обняла крепче всех.
Мать ворчала, что долго его не было, что дел накопилось.
Но даже в ее ворчании теперь чувствовалась её забота.
Вечером, уложив детей спать, Павел сидел на кухне с матерью.
- Ну что, Пашка, - сказала она, - как ты?
- Я в порядке, мам, хожу, ты же видела, так что всё теперь хорошо будет.
- А что та женщина, я же тогда видела, как ты в больнице на неё смотрел, уж не обижайся, - помолчав, всё же спросила Антонина Егоровна.
- Не знаю пока, мам, она уже тоже выписалась, домой уехала.
- Ой ей, городская похоже она, как звать-то? - не отставала мать, покачивая головой.
- Ну да, городская, Татьяной зовут, а что? - нехотя, немного с вызовом, спросил Павел.
- Да так, ничего сынок, а ты чуешь, как дома то тёплышко? Это же тёща твоя постаралась, деньжища отвалила, глянь полы какие тёплые стали. Да и с углов не тянет теперь. Она и Ритке, и Дашке с Мишаней вещей новых да обувки прикупила, тёща то твоя, - тянула разговор мать, будто ещё что-то хотела у Павла выведать.
- А что же она уехала?
- Да чтобы не тесниться, ты же возвернулся с больницы, Тамара женщина понимающая. Как тепло станет, обещалась приехать, в терраске тогда уже станет не холодно. Мы ведь с ней вместе огороды сажать наметили, семена она какие-то хорошие привезёт.
- Да ладно, мам, - Павел даже негромко рассмеялся,
- Никогда бы не подумал, что вы с ней поладите, надо же.
- Да ты вечно на мать всё не то думаешь, вот и опять - не думал он, я что, зверь что ли какой-то, - Антонина Егоровна обиженно отвернулась от Павла и встала. Хотела было уже уйти, да любопытство не дало, и она всё же опять Пашу спросила,
- Так ты что же, с женщиной той, с Татьяной, так и расстался что ли, и не договорился ни о чём?
- Ну мам, да не знаю я, но номерами телефона мы с ей обменялись, что ты всё выпытываешь? - улыбнулся Павел её назойливости.
Но Егоровна своё любопытство кажется удовлетворила, пошла довольная, да пришёптывала под нос,
- Ишь, хоть сообразил номер взять, как хорошая баба, так растерялся он. А на ту без разбора полез, на Галину эту, хорошо хоть жив остался...
Антонина Егоровна вышла, а Павел головой покрутил - ну мать, ну даёт, будто не она сама ему на Галинку указала! Но не исправить её, так и норовит сына пристроить.
Но, вспомнив о Татьяне, Павел решил, что завтра ей позвонит. Не идёт она у него из головы, да и женщина она, как ему кажется, просто хорошая...
Наутро Павел проснулся от какого-то стрекотания, сразу и не понял, что это и где он?
Солнце било в окно так, что он даже зажмурился, ох и хорошо дома спится. С крыльца доносился чей-то мужской голос, интересно, кто это к ним заявился с утра пораньше.
Павел вскочил, забыв про ноги, охнул и присел на кровать.
Его костыли стояли рядом, он пока без них не ходок.
Ну да ничего, он обязательно восстановится, тогда и встретится с Татьяной. А сейчас таким вот, на костылях, ему ни к чему ей показываться, такой мужик никому не нужен...
С улицы опять послушался чей то басок, а потом голос Риты, она смеялась.
Павел отдернул занавесочку - ну надо же, так это Антон.
Павел оделся и вышел на крыльцо,
- Привет, Антон, ну спасибо тебе, парень, за хорошую работу. Дядя Володя тебя хвалил, говорил, что ты хваткий, он бы тебя в свою бригаду взял.
Антон улыбнулся и с Ритой гордо переглянулся. А взгляд Павла упал на стоящий рядом с парнем мопед.
Павел удивлённо брови поднял, но Антон опередил его вопрос.
- А это я, дядя Паша, тот самый разбитый мопед восстановил, теперь он на ходу. Я же денег заработал и за мопед отдал, а разбитый им был не нужен, - улыбнулся Антон и Рите сказал,
- Ну что, поехали кататься? Можно, дядя Паша?
Павел удивлённо на Ритку посмотрел, Господи, дочка то его уже и не такая маленькая, с парнем дружит.
Рита увидела взгляд отца, и даже рассердилась,
- Ну пап, мы же просто покататься!
- Да езжай конечно, это я так, - вслед им ответил Павел, сам лицо ладонью протёр, посмотрел вокруг - красотища, весна уже...
И вдруг он ощутил радость в душе какую-то необъяснимую.
Дома проснулся Мишаня и Даша, мать на них громко ворчала, а они явно баловались.
А весеннем воздухе, согреваемом первыми теплыми лучами солнца, опять чувствовалось обновление, всё вокруг потихоньку оживало.
Оживал и Павел, он вернулся в дом, взял телефон и набрал Татьяну.
Нечего откладывать звонок и ждать, когда он полностью восстановится, жизнь не ждёт...