— Да ты охренел, Артём! — крикнула я так, что стекло в окне дрогнуло. — Ты вообще в своём уме?
Он стоял в дверях, ухмылялся и держал пластиковую коробку с надписью Urban Goods — той самой, из-за которой у меня седых волос прибавилось.
— Ну не кипятись ты так, Иннусь, — начал он своим вечным, лениво-обаятельным тоном. — Всё под контролем. Это новая партия, я просто хочу, чтобы ты помогла немного с оплатой — чисто временно.
— Ага. Как и в прошлый раз. И в позапрошлый. И когда ты «случайно» заложил мамину пенсию в «бизнес-партнёрство» с чуваками из Telegram?
Он вздохнул, будто я не человек, а налоговая инспекция.
— Ты ничего не понимаешь, — пожал плечами. — Это стратегия. Надо чуть-чуть вложиться, чтобы потом снять сливки.
— Сливки?! — я откинулась на спинку стула и засмеялась. — С тебя, Артём, только пенки снимают. И то — кредиторы.
— Ну вот опять, — обиделся он. — Никто не верит, а я между прочим развиваюсь. Я расту, у меня есть цель.
— Расти надо было, когда тебе было двадцать, — перебила я. — Сейчас тебе тридцать три, и ты всё ещё живёшь, как будто мама подложит тебе одеялко и сварит супчик.
Он нахмурился.
— Мам, между прочим, тебя защищает. Говорит, ты зачерствела.
— Конечно, — выдохнула я. — Как же без этого? Если я не бегу спасать его задницу, значит — бездушная. И никому не нужна.
Он фыркнул и пошёл на кухню, доставая из холодильника сок, будто пришёл к себе домой. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает смесь усталости, злости и чего-то похожего на безысходность. Сколько лет я слышу одно и то же — «последний раз», «всё верну», «я изменился»...
В квартире пахло октябрём — мокрыми куртками, яблоками и чем-то металлическим от холодного воздуха. За окном моросил дождь, капли стекали по стеклу, как слёзы на лице, только бесстрастные, спокойные. А внутри — у меня буря.
— Артём, — сказала я, уже тише, — ты хоть раз подумай. У меня двое детей. Я тяну всё одна. У меня ипотека, счета, работа. Я не банкомат.
Он облокотился на стол, закатил глаза.
— Да ладно, у тебя же всё хорошо. Я вижу твои сторис: ремонт, дети, новая тачка. Ну чё тебе стоит помочь?
— Стоит, Артём. Очень дорого стоит.
Он усмехнулся, поднял руки.
— Ладно, ладно. Я понял. Снова без понимания, снова «сам виноват».
— Потому что ты и есть сам виноват! — рванулось из меня. — Тебе тридцать три, Артём! Когда уже «сам виноват» перестанет быть чужой фразой, а станет твоим осознанием?
Он промолчал. Вздохнул.
— Ну, значит, не хочешь помочь — не надо. Я разберусь.
И ушёл. Как всегда — громко хлопнув дверью, будто это финал театрального акта.
Я осталась сидеть одна. На столе — недопитый чай, рядом — Лизина тетрадь по музыке. На полке мигал Wi-Fi-роутер, тихо тикали часы. Всё — как обычно. И всё равно будто трещина по воздуху прошла.
Вечером позвонила мама.
— Доченька, ты опять на Артёма накричала? — с упрёком, будто я напала на беззащитного котёнка.
— Мам, он взрослый мужик. Ему не восемнадцать.
— Но ему тяжело, — мягко протянула она. — Ты же знаешь, времена какие…
— Да мне тоже не весело! — оборвала я. — Только я не ною и не лезу в чужой кошелёк.
— Инна, ну зачем ты так. Он же не чужой. Это твой брат.
Я замолчала. Хотелось крикнуть, что иногда родня — это и есть чужие. Только хуже, потому что ты не можешь просто закрыть дверь. Но я сдержалась.
— Мам, давай не будем, — выдохнула я. — Я устала. Сегодня была проверка, я домой пришла — дети, ужин, уроки… А ты опять с ним.
— Инночка, — она заговорила тише, почти жалобно. — Я боюсь за него. Ему звонят какие-то люди…
— Какие люди? — насторожилась я.
— Говорят, что он должен. Опять. И… ну, я подумала, может, ты бы поговорила с ним? Или… помогла чуть-чуть? Он ведь не нарочно, просто запутался…
Я закрыла глаза. В груди поднялась волна тяжести.
— Мам, я не спасатель. И не банк. Всё.
— Ты черствая стала, — бросила она резко. — Как будто тебе сердце поменяли.
— Нет, мам, просто я наконец-то научилась им пользоваться.
Повисла пауза. На другом конце — только дыхание и лёгкий вздох.
— Ладно, — сказала она, обиженно. — Делай как знаешь.
Я положила трубку и села на диван. Телевизор показывал какой-то ток-шоу про семейные разборки — как будто издевался. Всё одинаково: кто-то врёт, кто-то спасает, кто-то терпит. Только в их историях есть перерыв на рекламу, а в моей — нет.
На следующий день я шла с Лизой в школу. Октябрь в Подмосковье — это серое небо, влажный воздух и лужи, в которых отражаются фонари, будто растекшиеся лимоны. Лиза болтала про школьную ярмарку, про то, что их класс готовит поделки.
— Мам, можно я сделаю свечку? Как у дяди Артёма! — сказала она с энтузиазмом.
— Лучше не надо, — улыбнулась я криво. — Его свечки горят не только в банке.
— Почему?
— Потому что дядя Артём делает всё по вдохновению, а не по инструкции.
Она нахмурилась, не до конца поняв, но замолчала.
Я смотрела, как она прыгает через лужи, и чувствовала, как внутри растёт тревога. Каждый раз, когда Артём вляпывается — он тянет всех за собой. И мама, как по команде, снова бросается спасать.
Я шла и думала: сколько можно? Когда этот круг разорвётся?
На работе всё было в обычном ритме: звонки, таблицы, совещания, бесконечные задачи. Коллеги обсуждали, где провести корпоратив — кто-то предлагал «хоть в сауне, лишь бы без начальства». Я сидела за компьютером и делала вид, что участвую в разговоре, но в голове крутилась одна мысль — он опять вляпался.
Ближе к вечеру позвонил незнакомый номер.
— Это сестра Артёма Козлова? — мужской голос, низкий, спокойный, но в нём было что-то металлическое.
— Да.
— Так вот. Передайте брату: неделя. Потом начнём действовать.
Гудки.
Я сидела, глядя в монитор, и чувствовала, как по спине прошёл холод. Секунду думала — может, шутка. Потом вспомнила слова мамы — и всё стало ясно.
Домой я ехала на автопилоте. В голове мелькали куски прошлого — Артём, шестнадцатилетний, лжёт маме про «школьную практику», чтобы сбежать на концерт. Артём, двадцатилетний, разбивает отцовскую машину. Артём, тридцатилетний, звонит и говорит: «Ну ты же понимаешь, я не хотел».
Каждый раз — одно и то же. И каждый раз мама: «Он просто заблудился, доченька».
Я шла от метро, осенний ветер хлестал по лицу, асфальт блестел от дождя. Хотелось просто дойти до дома, обнять детей и забыть обо всём. Но телефон снова зазвонил.
— Инна, — голос мамы дрожал. — Его… избили. Прямо возле склада. Я не знаю, кто, но… там кровь, милиция, я не могу, приезжай…
Я замерла на месте. Машины проезжали мимо, люди спешили домой, кто-то смеялся, кто-то ругался. А я стояла — и понимала: начинается новый виток.
Через полчаса я была у больницы. Артём лежал на кушетке, губа разбита, рука в бинте, глаза — мутные, но живые. Мама рядом, с красными глазами и тем самым выражением, которое я видела сотни раз — смесь жалости, паники и надежды, что кто-то всё исправит.
— Инна, он чуть не погиб! — всхлипнула она. — Это всё из-за этих людей! Надо платить, понимаешь? Они угрожают!
Я смотрела на неё, потом на него.
— Сколько?
— Двести тридцать тысяч, — тихо.
Сумма ударила по голове, как молоток.
Я молчала. Долго. Потом достала телефон.
— Переведу. Только чтобы больше никогда.
Артём криво улыбнулся.
— Спасибо, Иннусь. Я знал, что ты поймёшь.
А я смотрела на него — и впервые не чувствовала жалости. Только пустоту.
Через неделю он купил себе новый айфон.
— Ну ты же понимаешь, он просто оступился, — мама сказала это тем тоном, каким обычно утешают жертву ограбления. Только вот жертвой в её голове был не я.
Она сидела у меня на кухне, аккуратно держала чашку чая двумя руками, будто она могла согреться не от напитка, а от собственного самообмана.
— Мама, он не оступился. Он там живёт, — ответила я спокойно, хотя внутри клокотало. — Он прыгает по этим граблям, как по батуту, и каждый раз делает вид, что это сюрприз.
Она вздохнула, как будто я не дочь, а безнадёжный случай.
— Ты всегда была жёсткая. Всё по правилам, всё по списку. А жизнь — она не такая. Он просто ищет себя.
— Мам, ему тридцать три. Если он всё ещё ищет — пусть хотя бы перестанет за это брать кредиты.
— Не начинай. У него просто тяжёлый период.
— У него вся жизнь — тяжёлый период, — не выдержала я. — И этот «период» он исправно оплачивает моими деньгами.
Мама поставила чашку, посмотрела на меня поверх очков.
— Ты бы знала, как мне больно слышать, что ты так говоришь про брата.
— А мне больно это делать, — отрезала я. — Каждый раз платить за его идиотизм, каждый раз врать детям, почему у нас вместо моря — макароны с тушёнкой.
Она промолчала. В глазах мелькнула вина, но быстро потухла. Мама не умела быть виноватой. Она умела быть страдающей. Это разные роли.
Я вышла на балкон. Октябрь пах гарью и мокрым асфальтом. Вдалеке шумели машины, а где-то за домами ревел поезд. Небо — тяжёлое, мутное, будто само устало от людских драм.
Я стояла, глядя вниз, на серые крыши гаражей, и думала: когда это всё кончится? Когда я перестану быть жилетом, в который плачут все, кроме меня?
Сзади послышались шаги.
— Мам, бабушка останется у нас? — Лиза стояла в пижаме, волосы растрёпаны.
— На ночь, да, — вздохнула я. — Потом поедет к себе.
— А дядя Артём придёт?
Я замялась.
— Нет, котёнок. Дядя сейчас занят делами.
Она кивнула и ушла. Я смотрела ей вслед и ловила себя на том, что хочу, чтобы она никогда не научилась видеть ложь по интонации.
На следующий день я вернулась домой поздно. Работы стало вдвое больше — наш отдел готовил отчёт, и начальство устраивало марафон стрессов.
Кухня встретила тишиной и запахом куриного супа — мама всё ещё была тут. На столе аккуратно стояла банка варенья, записка:
«Не сердись. Я поговорила с Артёмом. Он всё понял. Люблю вас».
Я устало усмехнулась. Сколько раз она это писала.
Сколько раз я верила.
Телефон зазвонил.
Артём.
— Иннусь, привет! — бодро начал он. — Слушай, не психуй, но я придумал кое-что гениальное.
— Нет, — ответила я автоматически.
— Да ты даже не выслушала!
— Не хочу.
— Инна, стой, послушай. Я тут подумал, кофейня — это золото. Реально, у нас в городе ни одной нормальной. Только ларьки с растворимым дерьмом. А я сделаю атмосферу — книги, лампы, джаз, латте на овсяном. Всё чётко.
— И где ты возьмёшь деньги, Илон Маск из Химок?
— Вот об этом и хотел поговорить…
Я закатила глаза.
— Артём, нет.
— Ты даже не слышала условия! — он почти закричал. — Я всё продумал. Мама сказала, ты можешь…
— Что? — перебила я.
— Ну, продать квартиру и вложиться в бизнес. Мы потом тебе долю оформим, всё по-честному.
В этот момент у меня в голове как будто хлопнула дверь.
— Повтори, что ты сейчас сказал.
— Да что ты сразу! Это же идея мамы, кстати. Она считает, что это может нас сблизить.
— Ага, в нищете очень сближает, — прошипела я. — Вы там вдвоём совсем рассудок потеряли?
— Иннусь, не гони, это шанс.
— Шанс на что? На новую аферу? На то, чтобы я с детьми осталась на улице, пока ты варишь капучино мечты?
— Почему ты всегда всё утрируешь?
— Потому что я живу в реальности, Артём. А ты — в своих презентациях без цифр.
Он замолчал. Потом тихо:
— Знаешь, ты просто не веришь в людей.
— Я слишком часто видела, как эти «люди» превращаются в долги, — ответила я и отключилась.
Через день пришла мама. Без звонка, как обычно.
Вошла, поставила сумку, сняла платок.
— Надо поговорить, — сказала она, и я сразу почувствовала — будет плохо.
— Мам, только не начинай про кофейню.
— А что? — в её голосе вспыхнула привычная уверенность. — Это же нормальная идея. Молодые открывают, у них всё получается. А у Артёма глаза горят! Он говорит, всё просчитал!
— Просчитал? — я рассмеялась. — Он налоговую декларацию заполнить не может без гугла, мам.
— Ну ты опять с сарказмом. А я, между прочим, думаю о будущем вашего брата.
— А я думаю о будущем своих детей. И это разные вещи.
Она всплеснула руками.
— Ты злая, Инна! Тебе лишь бы уколоть.
— Нет, мам. Я просто устала быть донором для вашего семейного цирка.
Мама отвернулась, начала искать платочек.
— Я, значит, плохая мать. Всё, поняла.
— Не переводи тему, — сказала я. — Ты реально считаешь, что продать квартиру ради его бреда — это нормально?
— Это шанс, — повторила она, будто заклинание. — Ты же сильная. Справишься.
— Справлюсь, да. Только потом не приходи с фразой «помоги, доченька».
Мама поднялась, глядя на меня с тем самым выражением, которое я ненавидела с подросткового возраста — смесь обиды и презрения.
— Знаешь, Инна, ты стала похожа на чужого человека. Холодная, расчётливая.
— Зато с головой, — тихо ответила я.
Она хлопнула дверью и ушла.
Вечером, когда дети легли, я просто села на пол. Холодный ламинат, тишина, слабый запах свечи. Руки дрожали.
В голове — шум, как после взрыва.
Я вспоминала детство. Как мама всегда защищала его.
— Он мальчик, не трогай.
— Ты старшая, будь умнее.
— Уступи, он расстроится.
Я уступала. Всегда.
Отдала велосипед, потом — свою комнату, потом — свою жизнь, по сути. И сейчас они хотят ещё квартиру?
Слёзы сами пошли. Без истерики, просто усталость.
Я не хотела быть героиней. Хотела быть человеком, который может хотя бы день прожить без чужих проблем.
Но утром всё вернулось.
На работе я машинально листала отчёты, когда пришло уведомление в мессенджере:
«Мама перевела Артёму деньги. Продала свою комнату. Не волнуйся, я потом объясню».
Сердце ухнуло. Я позвонила сразу.
— Мам, ты что сделала?!
— Не кричи, — спокойно ответила она. — Это мой выбор. Я мать, я должна помочь.
— Это безумие! Ты же теперь где жить будешь?
— Сниму комнатку. Ничего страшного. Зато он начнёт новую жизнь.
Я просто не могла поверить.
— Мам, он никогда не начнёт новую жизнь. Он просто потратит всё и снова придёт к тебе.
— Не говори так! Ты не веришь! — закричала она. — А я верю! Он хороший! Он просто не такой, как ты!
— Да, мам, не такой. Я работаю, а он — выдумывает.
— Всё! — крикнула она. — Не смей больше его трогать!
И сбросила.
Через три месяца Артёма задержали. Мошенничество, липовые договоры, подставленные счета. Я узнала об этом не от него — от мамы.
Она пришла ко мне. Без косметики, без уверенности, без привычного блеска в глазах. Просто старая, уставшая женщина, в пальто с обвисшими рукавами.
— Инна… он в СИЗО. Я… не знаю, что делать.
Я долго молчала. Потом налила ей воды.
— Мам, я помогу тебе. Только тебе. Но больше — никаких разговоров про него.
Она кивнула. И заплакала. Тихо, беззвучно, как будто наконец-то сломалось что-то внутри, что она много лет держала.
Прошло полгода. Жизнь вошла в новое русло.
Я возила маме продукты, помогала с лекарствами, но тему Артёма мы не трогали.
Иногда она показывала письма от него: «Мам, всё понял. Начну заново». Я не читала.
А дома стало спокойно.
Без звонков, без истерик, без вечных «спаси».
Лиза училась играть на пианино, Егор строил робота из деталей, а я — наконец-то жила. Просто жила.
Но внутри было странное ощущение: будто тишина — это не конец, а затишье.
Перед чем-то ещё.
Однажды, вечером, когда за окном лил дождь и в квартире пахло выпечкой, зазвонил телефон.
Номер незнакомый.
— Алло?
— Это сестра Артёма Козлова?
Я напряглась.
— Да.
— Вас беспокоит следователь. Ваш брат написал заявление. Говорит, что бизнесом занимался не он, а вы.
Мир вокруг будто замер.
Чай остыл. Дети смеялись в соседней комнате, а я сидела и смотрела на экран, где медленно гасло имя звонящего.
— Что?.. — прошептала я.
Но ответить уже было некому.
***
— Простите, вы ведь Инна Козлова? — женщина в сером пиджаке подняла глаза от папки.
Я кивнула.
— Следователь Лебедева. Садитесь, пожалуйста.
Кабинет пах бумагой и кофе из автомата. На стене — портреты, на подоконнике — фикус, который явно страдал. Атмосфера была такая, будто здесь каждый день кто-то приходит рушить себе жизнь.
— Ваш брат утверждает, что вы были в курсе его деятельности и участвовали в переводах. — Она говорила ровно, без осуждения, но каждое слово било, как молотком по лбу. — Он говорит, что все решения принимались совместно.
Я засмеялась. Не от веселья — от шока.
— Совместно? Он даже картошку сам пожарить не может, какие «решения»?
Лебедева посмотрела поверх очков:
— Вы понимаете, что если он не откажется от показаний, вас могут вызвать на допрос как соучастницу?
— Он… что? — слова застряли в горле. — Он меня подставил?
Она развела руками:
— Я этого не говорила. Но ситуация... неприятная.
Я молчала. Просто сидела и слушала, как в голове звенит — тонко, нестерпимо, будто внутри лопнул провод.
Вечером я сидела в машине и не могла завести мотор.
Дождь лил стеной, стекло запотело, и я чувствовала себя как в аквариуме. Мир снаружи — мутный, далекий, ненастоящий.
Артём.
Брат, который всю жизнь что-то ломал.
Теперь — ломает меня.
Я вспомнила его глаза — те самые, хитроватые, уверенные, будто весь мир — это шахматная доска, а он единственный, кто видит на три хода вперёд.
А я — пешка, которую можно пожертвовать ради эффекта.
— Мам, — позвонила я сразу. — Ты знала?
Пауза.
— О чём?
— Что он сказал, будто я с ним работала.
Тишина. Только дыхание в трубке. Потом — тихо, виновато:
— Он… просил не говорить.
— Мам… — я сжала телефон. — Он меня сдал! Он делает из меня преступницу!
— Он не хотел, — начала она быстро, сбивчиво. — Он просто… испугался. Его давят, понимаешь? Он думает, что если всё свалить на кого-то…
— На меня, да? — перебила я. — Опять на меня. Всё как всегда.
— Инночка…
— Знаешь, мам, — сказала я ровно. — Я больше не твоя жилетка. И не его спасательный круг. Разбирайтесь сами.
И отключилась.
На следующее утро на работе я выглядела, как зомби с корпоративного постера: глаза красные, кофе — четвёртый подряд, сердце бьётся где-то между отчаянием и яростью.
Коллеги переглядывались — явно уже знали что-то. Новости в нашем городе разлетаются быстрее, чем такси по вызову.
К обеду я не выдержала и ушла. Просто написала начальнику «по семейным обстоятельствам» и уехала в парк.
Листья — жёлтые, мокрые, запах сырости и гнили. Я шла по дорожке и думала:
а ведь я могла стать другой.
Если бы не он.
Если бы мама хоть раз сказала «нет».
Но не сказала. Никогда.
И вот теперь я стою в грязи по щиколотку, тридцать пять лет, двое детей, и не знаю, чем закончится эта история.
Через неделю всё решилось.
Артёма перевели в Москву. Дело переквалифицировали, доказательства против меня не нашли. Лебедева позвонила лично:
— Вы чисты. Но советую быть осторожнее. Ваш брат… нестабилен.
Я только выдохнула.
Нестабилен — слово века. Подходит и к нему, и к нашей семье, и вообще ко всему, что мы строили.
Через два месяца он вышел.
Не по приговору — по состоянию здоровья, как водится.
Я знала, что он объявится. Просто ждала, когда.
И вот однажды вечером — звонок в дверь.
Я открыла.
Он стоял на пороге — похудевший, с тенью синяка под глазом, но всё с тем же выражением лица:
«ну что, родная, выкрутимся?»
— Привет, — сказал он. — Можно войти?
— Нет, — ответила я.
Он замер.
— Иннусь, я понимаю, ты злишься, но...
— Артём, ты обвинил меня в преступлении. Ты реально думаешь, что я просто поставлю чайник и забуду?
— Это было недоразумение, — замялся он. — Там всё быстро, давили, я не подумал…
— Ты никогда не думаешь, — тихо сказала я. — И именно поэтому я больше не хочу, чтобы ты был частью моей жизни.
Он усмехнулся.
— Ну, конечно. Мисс Совершенство, у которой всё по плану. Без риска, без эмоций.
— Без тебя, — поправила я.
Он посмотрел мне прямо в глаза.
И впервые — я увидела в них не наглость, не уверенность, а страх. Настоящий.
— Мамка без меня пропадёт, — прошептал он.
— Мамка пропадёт, потому что ты всё время её топишь.
— Я... я не хотел.
— Я знаю. Ты просто не умеешь по-другому.
Он стоял ещё минуту, потом опустил голову и ушёл.
Без хлопка дверью, без финальных фраз. Просто — тишина.
Мама позвонила через два дня.
— Он уехал, — сказала она. — Куда-то на юг. Сказал, начнёт новую жизнь.
— Надеюсь, без моего адреса, — сказала я сухо.
— Ты всё равно его сестра, — тихо ответила мама.
— Да. Но это не значит, что я его спасатель.
Мы попрощались.
Я сидела у окна и смотрела, как первый снег ложится на крыши. Мир будто обнулялся.
И впервые за долгое время я почувствовала... лёгкость.
Весной всё стало по-другому.
Я купила новую мебель, дети подросли, мама вроде тоже отпустила.
Иногда по вечерам я пью чай, смотрю на закат и думаю — может, это и есть взрослая жизнь: когда ты не ждёшь, что кто-то изменится. Ты просто перестаёшь верить в чудо и начинаешь строить порядок.
Однажды, на почту пришло письмо без обратного адреса.
Конверт потёртый, почерк — знакомый.
Внутри — коротко:
«Инна, я жив. Спасибо, что была рядом, даже когда я этого не заслуживал.
Если сможешь — прости. Если нет — всё равно спасибо.
Артём».
Я долго смотрела на эти строки.
И вдруг поняла: мне не нужно ни прощать, ни мстить.
Главное — не возвращаться.
Я положила письмо в ящик, закрыла.
Повернулась к детям, которые смеялись в гостиной.
И впервые за много лет улыбнулась — по-настоящему.
Конец.