От заката особого пути до рассвета старой семьи
Август трудился на износ, выжимая из себя последние соки для плодов на деревьях и сгущая краски для уставших цветов. Полевые съёмки фильма “Огонь”, длившиеся всё лето, подходили к концу.
Реквием по Аввакуму в ритме самовара
Марья, как и подобает настоящему художнику, позволила себе вольность – к ужасу педантов-историков перенесла казнь протопопа Аввакума и трёх его товарищей с середины апреля на предосенье. Просто пожалела зрителя. Не хотелось ей вводить людей в уныние пейзажами серенькой северной весны.
Зато у артистов, чьи герои пятнадцать лет просидели в сырой земле, появился шанс в последний раз окинуть взглядом этот прекрасный мир. И в их глазах, запечатлённых крупным планом, читалось не только «поскорее бы уж!». Камера, повторяя их взгляд, пролетела над планетой и одарила зрителя щемящей любовью к матушке-земле. Она как могла хранила своих лучших сынов в недрах, но их силы иссякли. И она отпустила...
Декораторы воспроизвели на одной из подмосковных пустошей исторический Пустозёрск, угадывавшийся в дымке вдали от плаца, на котором происходило действо. Центром композиции был сруб над десятиметровой ямой. Марья иногда спускалась туда, и посиделки в сыром мраке рождали такие откровенные беседы, что психотерапевты могли бы снять перед ними шляпу.
Чтобы команда не сошла с ума от нервного истощения, рядом с плахой был разбит райский садик с цветниками, скамейками и вечно булькающими самоварами для релакса и бесед на метафизические дискурсы.
Место тут же окрестили «философским кафе». Поднимаемые темы были столь возвышенны, что даже осветители неожиданно начали цитировать Кьеркегора, первого в мире экзистенциалиста, и вся съёмочная группа внезапно почувствовала себя мыслителями.
И вот настал день, когда Марья не смогла больше откладывать главную и самую тяжёлую сцену. Юный сынок Алексея Михайловича Фёдор подписал приказ о казни и вскоре сам помер, что Аввакум ему из пламени и предсказал, ну прямо как вождь тамплиеров де Моле на костре, проклявший короля и папу. Увы, отряд стрельцов злодейское повеление выполнил.
Тем самым, со смертью пламенного пророка, на особом пути России был поставлен жирный крест. С тех пор колея прокладывалась строго на Запад, и упирающаяся русская птица-тройка по ней понуро покатилась.
Когда прозвучало «Снято!», Марья рухнула у обугленного сруба, где «сожгли» главного героя. Лежала совершенно обессиленная и горько, безутешно плакала. Плечи ходили ходуном, сотрясалось всё её худенькое, но по-прежнему прекрасное тело. Она вытирала лицо волосами, и казалось, эти слёзы никогда не иссякнут.
Сашка в обгоревшей рубахе, весь перемазанный гримом в красно-чёрных пятнах сидел рядом и гладил мамину руку. Даша уткнулась в его плечо и, вся дрожа, тихонько поскуливала. Съёмочная группа, словно стая опечаленных ворон, молчаливым полукругом сидела на траве, изо всех сил сопереживая: кто, задрав голову в небо, кусал сорванный стебелёк, кто, опустив взгляд, изучал маршруты муравьёв.
Внезапно появилась запыхавшаяся администраторша и, округлив глаза, взволнованно протараторила:
– Марья Ивановна, тут генеральный спонсор прибыл. Желает аудиенции. Что передать?
Государыня тут же села, материализовала из воздуха салфетки и тщательно протерла лицо.
– А кто у нас генеральный? – спросила она, поднимаясь с помощью сына и невестки и отряхивая платье.
– Да вон он, сам уже идёт, – девушка махнула рукой в сторону сада.
Заходящее солнце слепило, а слёзы добавляли радужных спецэффектов. Марья различила высокий плечистый силуэт в белой рубахе, который стремительной и одновременно ленивой походкой направлялся в её сторону.
Она внутренне подобралась и сделала официально-радушное лицо, но вскоре скорчила гримасу полнейшего изумления. Ибо главным меценатом её проекта оказался… Романов. Да-да, царь-батюшка Святослав Владимирович, её бывший муженёк собственной персоной.
– Ну что, освободилась? – спросил он буднично, словно они виделись только вчера. – Я там, в саду, для твоих архаровцев поляну знатную накрыл. А мы с тобой поужинаем у меня.
Он без церемоний взял её под локоток и переместил прямиком в “Берёзы”. Там в беседке уже пыхал струйками пара пузатый самовар, окружённый блюдами с изысканной едой, так что у оголодавшей за четыре месяца съёмок Марьи сразу же потекли слюнки.
Ничья в вечных шахматах, последний ход – в сторону кровати
Они стояли и смотрели друг на друга во все глаза: Романов – смеющиеся, Марья – негодующе неподкупные. Мысли в её голове теснились и наскакивали друг на друга, как рыбины в нерест, и уплывали, не позволяя ей ухватиться хоть за одну.
– Что, слишком неожиданно? – спросил он. – Я дал твоему проекту возможность воплотиться! И за это на меня надо вот так выпучиваться? Или что?
Марья сглотнула ком:
– Большущее спасибо! В спонсорском листе стоит Роман Славносвятый. Я ещё подумала: надо же, какая перекрученная фамилия! Но красивая. Однако не вникла.
– Донор имеет право угостить ужином свою благополучательницу. А она из уважения обязана принять приглашение. Ну так что? Еда стынет.
Марья скосила глаза на стол. Желудок уже подталкивал её в бок, а живот грозил урчанием. Она улыбнулась и ватным голосом спросила:
– Руки-то можно помыть?
Романов взял со стола бутылку с водой, отвинтил крышку и полил ей на ладони, а затем кинул льняную салфетку.
Они чинно сели друг против друга. Свят разлил в бокалы её любимый розовый траминер. Она снова улыбнулась:
– Неужто помнишь? А я уже забыла его вкус. Лет триста не пила.
– Почти ровно столько мы в разлуке. Ну, дзынь!
– Дзынь.
И они чокнулись.
И Марья наелась, как в первый день Пасхи. Щёки её разрумянились, кончик носа замаслился. Она заливисто хохотала над его шутками и то и дело пробовала подносимые роботами новые блюда. В какой-то момент остановилась, стряхнула в траву крошки и заявила:
– Благодарю за угощение, но пора и честь знать. Нас обоих ждут дела.
Он тут же стал серьёзным.
– Программа не исчерпана. Ты должна меня выслушать.
Она потянулась через стол и постучала костяшками пальцев по его часам.
– Дела.
– У них нет ножек, не убегут. Ты должна.
– Десять минут устроят?
– Пожалуй. Дадим роботам прибраться и войдём в дом.
Марья возмутилась:
– В честь чего? Там же… твоя жена. Тут говори.
– Там!
И только сейчас она заметила его свинцово-тяжёлый взгляд. Он подхватил её, как пушинку, и перенёс в спальню на кровать. Перестав сдерживаться, задышал, как бегун на финише. Содрать с неё платье было секундным делом. Ну а фирменный романовский поцелуй отключил её двигательную активность.
– Свят, это же банальное свинство, – заявила она, когда утолённая страсть отступила. – Ты принудил меня вот так заплатить тебе за финансирование фильма. Андрей от меня теперь отвернётся. Да и твоя жена устроит тебе головомойку.
– Устраивай.
– В смысле?
– Моя жена – ты. Так что мой мне голову с шампунем или без, главное, хорошенько прополощи.
– Но… как это может быть?
– Я так решил и припечатал. Мы с тобой поженились около тысячи лет назад. Сегодня браки отменены. Все. До исходного первого.
– Как-то мудрёно. А Бажена? Разве ты не с ней?
Реставрация семьи и других монастырей
– Эта милаха навсегда мне опротивела.
Марья потеряла дар речи. Она настолько привыкла к мысли, что Романов живёт с Бажей, что теперь испытала когнитивный диссонанс. А он явно наслаждался произведённым эффектом, глядя на её милую, растерянную и такую любимую мордашку.
– Расскажи о своей жизни, – жалобно попросила она, внутренне сжимаясь от страха, что он отшутится и не откроется.
– О жизни без тебя?
– Пусть так.
– Я совершил паломничество по дальним монастырям. Душа потребовала. И увидел, насколько они обветшали. Набрал людей, они составили сметы, и за пять лет я отреставрировал порядка двухсот обителей. Иноки сперва упирались, мол, комфорт развращает, а теперь благодарят. В знак признательности завалили меня кадушками монастырского мёда. Так что будет нам с тобой с чем чаёвничать.
– Чудесно. А где всё-таки Бажена?
– Замаливает грехи в каком-то из скитов. Заделалась постницей-черницей. Веселинка по секрету мне сообщила.
– Мне бы хотелось её навестить. Она же моя дочь.
– Договорились. Марья, я много думал и пришёл к окончательному решению: наша семья должна быть реставрирована, как те ветхие монастыри. Хочу окончательного с тобой воссоединения. Навсегда.
– Представляешь, те же самые слова сказал мне Огнев. Треугольник тоже реставрировался? Форевэ?
Сопящий носик как трофей
Романов долго молчал, закрыв глаза. Марья приподняла голову. Он улыбнулся, шевельнулся. Глаза лезвиями блеснули из-за дымчатых его ресниц.
– Не скрою, я хотел оставить тебя с ним, – сказал он с натугой. – Чтобы раза три в неделю на пару часов подтыривать тебя у него, как он подтыривал тебя у меня на протяжении веков. И ведь он был бы этому только рад! Потому что до сих пор носится с идеей искупления своей вины. Но… Это мальчишество мне надоело. Я хочу жить с тобой стабильно, чтобы твой носик каждую ночь сопел мне в ухо. Игры закончились вничью. А с Андреем мы ситуацию порешаем. У нас разговор короткий.
Марья накинула на себя его рубашку и села. Сон пропал.
– Хочешь поговорить? – участливо спросил он.
– Да, но тебе ведь надо спать.
– Брось, Марья, я тебя слушаю.
Она подтянула колени, обняла их и уткнулась подбородком.
– Постараюсь не длинно. Понимаешь, Свят, лет эдак девятьсот с лишним кряду я испытывала к тебе сильнейшую любовь, второе имя которой – боль. Да не простая боль, а бритвенная. Даже когда ты обнимал меня и мы были не разлей вода, меня всё равно обжигала мысль, что ты сейчас уберёшь руки и куда-то уйдёшь. Что ты всё равно не мой, а всехний. Я сражалась со своим собственничеством. В том числе и побегами. Думала, расстояние смягчит боль. Но нет. Я отвлекала себя чем попало. Но стоило подумать о тебе, как кровоточение в душе возобновлялось. И вот только последняя моя смерть всё изменила.
Марья потёрла виски, усмиряя волнение.
– Зуши воскресил меня и был рядом полтора года. Мы не разлучались и постоянно разговаривали. И я научилась ценить свободу того, кого люблю. Твою, Свят. Я тебя отпустила! Как и настаивал Зуши. Вырвалась из рабства у своего собственничества. Я ведь много чего и кого люблю. Ветерок, например. Но не требую же от него обдувать меня всю мою жизнь, так? Если солнце привяжется к кому-то одному, оно его спалит дотла. В общем, я почувствовала облегчение! Разрешила себе не думать о тебе с обязательной кровопотерей. Любовь к тебе никуда не испарилась, она просто свернулась в клубок и мирно дремлет. Ты единственный человек на земле, кто вызывал у меня столь ранящее чувство. Но в итоге я его, это бритвенно режущее чувство, угомонила. И теперь счастлива как никогда. Зуши выдал меня за Антония, чтобы я закрепила эффект освобождённости от рабства у своего эго. Я больше никогда не покушусь ни на чью свободу! Мы все, до последней зверушки и муравьишки, принадлежим только одному господину – Богу. Но это не гремучие цепи рабства, а светлые лучи дарованной Им свободы.
Романов выслушал Марью с большим интересом. Протянул руку и завалил её к себе под мышку, сказав:
– Мне так удобнее.
Потом помолчал, обдумывая ответ. Наконец крепко обнял её, угнездив пушистую голову у себя на груди, несколько раз глубоко вздохнул и начал:
– Марья, я рад твоей эволюции. Но и не рад. Ты меня типа отпустила, а я вот – нет. Моя любовь к тебе сопровождается болью. Я по-прежнему собственник и не борюсь с этим, иначе перестану быть самцом, а заделаюсь бесполым существом. Но я хочу сказать пару слов о тебе.
Он провёл пальцами по её шее, словно заранее задабривая.
– Ты совершенно себя не ценишь, дорогая. Считаешь себя, крупнейший бриллиант чистой воды – стекляшкой. Фею неземной красы – замухрышкой. Это легко с тебя считывается и ...умиляет, но и вызывает злость. Любая другая, обладая третью твоих достоинств, несла бы себя! А ты, красавишна, каких больше нет, постоянно роняешь себя, как дворовая девчонка-попрыгунья. И переделать тебя нет никакой возможности. Я тебе надарил гору драгоценностей! Самые шикарные в мире гарнитуры покупал. И где они? Всё пораздавала дочкам, невесткам, внучкам, подружкам. А где не имеющие аналогов дизайнерские наряды из бархатов, шелков, атласов и парчи? В них щеголяют все кто угодно, только не ты. А ведь я так старался для тебя! Но нет, государыня шьёт себе ситцевые платья на допотопной бабушкиной машинке. Ну ладно, фиг с тряпками и побрякушками!
Он снова помолчал, успокаиваясь.
– По непредсказуемости тебе нет равных! Правда, многие твои поступки объясняются только спустя годы, когда их нелогичность перекрывается железной логикой. Раньше меня выбешивали твои выкрутасы, а потом я понял: тебе нельзя мешать, у тебя – Путь. И стал твоим верным карманным волшебником. Поверь, я бы палец о палец не ударил, а жил бы в своё удовольствие, если бы не стремился понравиться тебе! Потому что когда приносил в клюве очередную свернутую гору, озеленённую пустыню, засаженную садами бывшую вечную мерзлоту и так далее, ты бросалась мне на шею и сияла так, что я зажмуривался. И в постели дарила мне такую сладость, сравнить которую просто не с чем. Я из штанов выпрыгивал, стараясь заполучить твоё одобрение и сияние твоих глаз! И Огнев делал то же самое! Пахал, как сто ломовых лошадей в одном человеческом теле, чтобы тебе угодить! Тащил на себе экономику мира, и у него это блестяще получалось. Потому что его ждала награда в виде твоих сияющих очей и ярких ночей. Ты впрягала нас с ним и без всякого понукания заставляла сдвигать тектонику. И в этом был Промысел Божий.
– Выходит, наш треугольник был запрограммирован изначально?
– Вот именно! Наша тройка как однажды помчалась вперёд, задрав хвосты, так до сих пор и не останавливается! Причём, центровая – ты, а мы с Огневым – пристяжные. Вечная соревновательность двух равновеликих мужиков ради одобрения люксовой самочки – это же был гениальнейший план! И он сработал на все сто! И вот спустя тысячу лет мы по-прежнему в строю. И ты опять красиво потрясаешь перед нашими носами своей златокудрой гривой, поводишь крутыми бёдрами, манишь пышной грудью и тонким станом, и мы с Андреем снова делаем стойку и готовы раскачать планету.
Марья мелко затряслась, а потом расхохоталась во весь голос.
– Свят, аж жалко вас стало! Прям бедолаги заезженные.
– Себя пожалей. Ты ведь пашешь с нами наравне. Вернее, ты застрельщица всех квантовых скачков. Едва общество отошло от одного потрясения, -- хрясь! – ты подсовываешь уже новое, ещё более сногсшибательное! Нет от тебя покоя...
Марья сладко потянулась:
– Свят, я не поняла, ты ругаешь меня или хвалишь?
– Ни то и не другое. Я тебе тебя объясняю.
– Интересное занятие. Хотя чего удивляться, ты же у нас академик! Трудов научных с полсотни наваял. Так что -- благоговейно внимаю. Давай, забивай меня терминами и концепциями.
Рёва-корова и два её крыла
– Ладно. Сама нарвалась. Тема лекции – «Любовь как всемирная тяга, перед которой пасуют и время, и пространство, и человеческая логика».
Слушай сюда, Маруня. Ты – не какой-нибудь там статичный объект любви. Ты – гравитационная аномалия в юбке. Ты – как горизонт: иду, иду к тебе, а ты отодвигаешься. Неисчерпаемая, черт возьми!
Ты у нас – универсум в одном флаконе. Не просто муза и вдохновительница. Ты – и страна, дом, и гавань, и курорт, и экстремальный турпоход одновременно. В тебе есть и уютные равнины для отдыха, и Эвересты для духовных восхождений, и цунами страстей, и пустыни для философских загулов. Одной жизни, чтоб изучить твои «ландшафты», – категорически мало! А нам с Андреем как раз в самый раз – чтобы не заскучали и был стимул держать себя в тонусе.
Ты не усыпляешь, ты – как ушат ледяной воды на спящую душу. Постоянно бросаешь нас на подвиги. Требуешь роста, как сумасшедший садовник. Тянешь нас за собой, как магнит, причём такой силы, что законы физики плачут в углу. Твоё притяжение – не только в красоте и уме, но и в необъяснимой глубине, и в запредельной чуйке.
– Ладно, это ясно. Но почему вас аж двое? Одному слабо? Не справился бы?
– А потому что тебя, дорогая, изначально спроектировали для двух пользователей! Один бы просто надорвался! Два равновеликих – это идеальный космический баланс. Мы перестали делить тебя, как шоколадку. А соревнуемся в другом – кто из нас больше достоин стоять рядом с тобой. Мы теперь два твоих крыла. Без одного тебя бы завалило набок. Ты не аномалия, а вершина эволюции духа, ради встречи с которой имело смысл прожить тысячу лет. И если уж покорять такую вершину, то вдвоём, ибо одному такую гору не осилить, а вместе – уже компания для восхождения.
Ты Марья – не женщинка, а ходячий универсум. А наш любовный треугольник – это высшая математика духа. Двое мужчин не делят женщину, а дополняют друг друга в любви к ней. Поддерживают баланс. Это закон духовной физики.
Мы с Огневым – два берега одной реки, по которой течёт твоя сущность. Был бы один берег – река разлилась бы и превратилась болото. А два задают ей форму, русло, мощь, направление и красоту. Наша любовь к тебе – это не два монолога, а полифонический разговор. Круговая порука: мы не даём друг другу расслабиться, опуститься до мелкого владения. Если коротко: ты нам нужна не только для облегчения сексуального напряжения, а как воздух, вода и энергия. Без тебя смысл как-то мигом испаряется.
Романов замолчал, потому что горячие её слёзы закапали его грудь.
– В общем, Марья, – тихо закончил он, – ты рёва-корова, которая делает нашу с Огневым жизнь осмысленной, сложной и ... чертовски радостной. Не смотря на все страдания.
Продолжение следует
Подпишись – и случится что-то хорошее
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская