Галина Сергеевна возвращалась с работы тем же маршрутом, что и всегда — по улице с вечными пробками и бестолковыми витринами. Магазины одежды она обычно обходила стороной: не про ее честь. Но в тот вечер, когда снег падал редкими хлопьями и улица светилась желтым, чуть усталым, светом, она остановилась.
В витрине, между манекенами в безликих офисных костюмах, висело платье из винного бархата.
Оно было длинное, мягкое, будто дышащее. Ткань чуть мерцала, словно внутри нее прятался теплый вечер — с бокалом вина, с тишиной, с музыкой где-то издалека. У платья был запах праздника, того самого, который никак не случается.
Галина стояла, прижав к груди сумку, и смотрела, как на стекле появляется ее отражение: усталое лицо, нос, покрасневший от мороза, волосы, выбившиеся из-под шапки. И рядом — это платье.
Она подумала, что они удивительно друг другу подходят: и то, и другое — немного не к месту, но каждый еще надеется на чудо.
«Мне некуда его надеть, — тихо подумала она, даже улыбнулась: — На работу? В бухгалтерию? Или на родительское собрание у Лены?»
Лена — ее дочь — давно уже жила своей жизнью, но в маминой голове все еще оставалась девочкой с косичками.
Галина знала: ей пятьдесят один. Возраст, когда вроде бы уже поздно начинать новое, но еще слишком рано смиряться.
Она постояла еще немного, потом пошла дальше. Примерно через десять шагов обернулась — платье все еще висело там, в тепле, будто ждало именно ее.
Вечером, уже дома, Галина сварила себе макароны, включила телевизор, но мысли постоянно возвращались к платью. Казалось, оно тихонько звало ее, шептало:
«Ну что ты, Галя, жизнь ведь не закончилась. Надень меня — и посмотрим».
На следующий день она зашла в магазин «просто посмотреть». Примерила.
Продавщица — молоденькая, с пушистыми ресницами — сказала:
— Сидит оно идеально, берите, не пожалеете. Бархат настоящий, не китайщина.
Галина неловко улыбнулась, провела рукой по ткани. Бархат был теплый, будто хранил человеческое дыхание. Она посмотрела в зеркало — и удивилась.
В отражении стояла не бухгалтер Галина Сергеевна с вечной спешкой, а женщина. Настоящая, спокойная и немного загадочная. У нее даже глаза стали темнее — или, может, просто от цвета ткани.
— Оно вам к лицу, — добавила продавщица, привычно, но не без искренности.
— Мне бы повод теперь найти, — ответила Галина.
— Повод найдется. Иногда платье сначала покупают, а потом жизнь под него подстраивается.
Галина рассмеялась и вдруг почувствовала, что да — именно это и нужно сделать: купить, даже если некуда надеть.
Цена кусалась. «Три месяца коммуналки», — мысленно подсчитала она, но все же достала карту.
Когда ей положили платье в аккуратный пакет с золотистыми буквами, Галина ощутила странное волнение. Как будто она совершила что-то безрассудное, чуть грешное — и оттого приятное.
На улице снег перестал, фонари отражались в лужах, и город стал мягким, почти добрым.
Галина шла домой, прижимая пакет к груди, будто несла туда не просто покупку — возможность.
Дома она повесила платье на дверь шкафа.
Посидела напротив, разглядывая: бархат тихо сиял в тусклом свете лампы, словно вино в бокале, когда солнце уже садится.
Она потрогала подол, провела ладонью по мягкой ткани — и улыбнулась самой себе:
«Ну вот, купила. А праздник — потом. Главное, что готова».
Платье висело в шкафу между серым пиджаком и старым пальто. Оно выглядело там немного чужим — как случайный гость на семейной фотографии. Бархатный винный цвет словно светился даже в полумраке: теплое пятно среди повседневности.
Первые дни Галина подходила к шкафу просто посмотреть. Открывала дверцу, будто проверяла, все ли на месте, и на секунду задерживала взгляд. Иногда проводила ладонью по рукаву — ткань была мягкая, бархат слегка пружинил под пальцами, и это странным образом успокаивало.
«Вот, купила, дурочка. И куда теперь в нем?» — усмехалась она себе.
Но шевелилось внутри что-то теплое— чувство, похожее на предвкушение. Как будто платье действительно знало: свой день оно дождется.
Прошел месяц. Потом второй.
Жизнь вернулась в привычную колею: работа, отчеты, цифры, тихие вечера.
Утром — маршрутка, запах мокрых пальто и чей-то громкий телефон. В поликлинике — вечные разговоры о премии, о ценах, о пенсионных баллах.
Галина записывала цифры, ставила подписи, пила чай из своего старого стакана и все чаще ловила себя на мысли, что за этим всем, за будничной суетой, где-то есть другая жизнь. Та, где звучит музыка, пахнет вином и апельсинами, где можно надеть бархатное платье и просто быть красивой.
Иногда она доставала его вечером — «просто примерить».
Закрывала дверь в комнату, включала настольную лампу — мягкий свет ложился на бархат, и платье оживало.
Галина медленно надевала его, поправляла плечи, вдыхала мягкий запах новой ткани — и глядела в зеркало.
Оттуда на нее смотрела другая женщина.
С чуть приподнятым подбородком, спокойная, уверенная. Та, которой Галина могла бы быть, если бы все сложилось иначе.
«Может, пригласить Нину, просто посидеть дома, налить вина? И надеть?» — мелькала мысль.
Но потом становилось неловко: «Что за глупость, наряжаться просто так?»
Платье снова отправлялось в шкаф, а на смену ему приходило привычное: чай, сериал, телефонный звонок от Лены — короткий, но всегда теплый.
— Мам, у нас все нормально, не волнуйся. Работы много.
— Конечно, — отвечала Галина. — Главное, чтобы у вас все хорошо.
По воскресеньям заходила баба Маша — приносила пирожки с картошкой. Садилась на табурет, тяжело вздыхала и рассказывала про соседей. Галина слушала, кивала, наливала чай — и в эти минуты ей становилось спокойно.
Иногда по вечерам она подходила к окну и смотрела, как в соседнем доме мигает телевизор.
На подоконнике зацвели фиалки, за окном падал снег, внизу кто-то спешил домой с пакетами.
Жизнь текла ровно, без острых углов.
Весной платье перекочевало в чехол, но Галина все равно знала, где оно висит. Иногда доставала проветрить — и каждый раз думала:
«Праздник обязательно будет. Просто не сегодня».
В июне у них на работе намечался корпоратив — первый за много лет.
Галина даже записала дату в календарь и с легким волнением подумала, что вот, может, тот самый случай.
Но корпоратив отменили: начальница заболела, да и погода испортилась.
Она пожала плечами, удалила дату из календаря и вздохнула:
«Значит, не время. Все приходит, когда должно».
Летом платье будто задремало.
В шкафу поселились легкие вещи, рядом появился сарафан и тонкий свитер.
А бархат ждал.
Иногда, перед сном, Галина представляла, как идет по улице — вечер, август, запах цветов и немного бензина, фонари горят низко. Она идет в этом платье, а навстречу — кто-то улыбается ей просто так, без повода.
И тогда, засыпая, она чувствовала: где-то там, за стеной привычности, ее жизнь все еще может начаться.
В конце декабря, когда за окном валил густой снег и поликлиника гудела от предновогодней суеты, начальница бухгалтерии объявила:
— Коллеги, в пятницу корпоратив. Не отлынивать! Ресторан «Лесной уголок».
Галина сделала вид, что не услышала, но Нина — ее подруга из аптеки, вечно энергичная и шумная — подбежала в тот же вечер.
— Галка, ты пойдешь? Платье свое надень, то самое! Пора уже показать миру, какая ты красавица!
Галина хмыкнула:
— Да кому я там нужна? Молодежь только и будет хохотать.
— Хватит! — махнула рукой Нина. — Платье ждет своего часа, я знаю.
И Галина действительно достала его.
Расстегнула чехол и выдохнула. Бархат все так же сиял — как бокал вина под свечой.
Когда она надела его, волосы уложила аккуратно, немного подвела глаза — в зеркале снова появилась та женщина, которую она видела когда-то в своем воображении.
Спокойная, красивая, чуть загадочная.
Даже плечи расправились сами собой.
Пока шла по улице к ресторану, снег тихо падал на ее пальто, и внутри было легкое волнение.
«Вот, наконец-то», — подумала она. — «Может, сегодня и будет тот праздник, ради которого оно жило в шкафу».
В ресторане стоял густой запах еды, громко играла музыка из колонок, и кто-то уже отплясывал у сцены.
Сотрудники смеялись, перекрикивая друг друга, чокались бокалами.
Галина села за дальний столик, поправила платье, взяла бокал шампанского и улыбнулась Нине, которая уже увлекла кого-то танцевать.
— Галь, ну чего ты сидишь? Иди, потанцуй!
— Потом, — сказала она. — Я просто посмотрю.
Музыка гремела, официанты носились между столами, пахло мандаринами и жареным мясом.
Галина смотрела, как молодые девушки в коротких платьях фотографируются у елки, как мужчины в расстегнутых пиджаках громко шутят, и чувствовала, что ей будто немного не по себе.
Все вокруг — не ее праздник. Слишком шумно, слишком ярко, слишком «для кого-то другого».
Она вышла на улицу, подышать. Снег снова падал — крупными хлопьями, мягкими, как взбитая вата. Воздух был свежий и тихий, и в этой тишине Галина вдруг ощутила странное облегчение.
Праздник остался там, за стеклом, а снаружи — мир, где можно просто быть собой.
Она стояла под фонарем, глядя на свои руки в бархатных рукавах. Платье на морозном воздухе казалось почти черным, но при каждом движении вспыхивало теплыми отблесками.
«Красивое, все-таки, — подумала она. — Пусть даже ни к чему».
Домой она ехала в почти пустом автобусе.
В пакете лежала упаковка конфет, подаренная на корпоративе, и мандарин — чуть теплый, потому что держала его в руке.
В окнах автобуса отражался ее силуэт — женщина в бархатном платье, усталая, но спокойная.
Дома она сняла платье аккуратно, как что-то живое.
Провела рукой по ткани, разгладила подол и повесила обратно в шкаф.
В комнате пахло еловыми иголками и чуть мандаринами — Галина принесла с работы веточку с елки.
Она заварила чай, включила радио, а там тихо играла старая песня про декабрь и снег.
Галина сидела у окна, обняв кружку, и вдруг улыбнулась.
«Неважно. Я все равно успела. Я была в нем. И мне было хорошо.»
Она выключила свет, оставив лампу в коридоре, и еще раз взглянула на шкаф — из-под двери мягко отражался бархатный отблеск.
Платье молчало, но Галина знала: оно понимает.
* * *
Галина возвращалась с работы и, поднимаясь по лестнице, услышала за дверью соседки кашель. Тот самый — сухой, долгий, от которого дрожат стены.
Мария Ивановна жила через площадку: крохотная, аккуратная старушка, бывшая учительница, с неизменной сеточкой для продуктов и вязаной шалью.
Иногда они вместе пили чай — больше молчали, чем говорили, но в этом молчании было какое-то человеческое тепло.
Через несколько дней дверь квартиры соседки осталась закрытой.
Из-за нее доносился глухой гул телевизора, но никто не отзывался.
Галина позвонила в домоуправление, потом в скорую.
Мария Ивановна умерла ночью, спокойно, сидя в кресле у окна.
Родственников не нашли сразу. Дом опустел, как будто с ним ушла часть звука.
Галина помогла оформить бумаги, ездила в морг, выбирала венок — все как-то тихо, по необходимости, но с внутренним уважением.
Она не плакала, просто делала все, что должна.
В день прощания, глядя на серый утренний снег, долго стояла у шкафа.
Костюм — слишком повседневно. Старая юбка — нет, не то.
И вдруг взгляд остановился на бархатном платье.
Она провела рукой по чехлу и вдруг поняла — да, его.
Потому что нужно, чтобы все было красиво.
Чтобы эта маленькая, почти забытая жизнь ушла не в серости, а в тепле.
Она надела платье, застегнула сережки, собрала волосы в простую прическу.
В зеркале отражалась женщина, уже не юная, но спокойная, сильная.
Винный бархат мерцал мягко, приглушенно — как вино в полутемном бокале.
В зале ритуальных услуг пахло гвоздикой и мокрыми шубами. Несколько соседей, две пожилые коллеги, Галина.
Она подошла к гробу, поправила покрывало, и тихо сказала:
— Спасибо вам, Мария Ивановна.
Когда церемония почти закончилась, дверь тихо приоткрылась.
На пороге стоял мужчина — высокий, немного взъерошенный, с дорожной сумкой в руке.
Он застыл, увидев всех, потом шагнул вперед.
— Простите… Я — сын. Не успел.
Галина вышла ему навстречу.
— Мы вас искали, — сказала она просто. — Она… мирно ушла. Все было хорошо.
Он кивнул, и вдруг его лицо дрогнуло от какого-то бессильного раскаяния.
Галина положила руку ему на плечо, пусть неловко, но искренне.
— Главное, что вы пришли.
После прощания они вышли на улицу вместе.
Снег уже шел густо, легкий, как хлопья пуха.
Он спросил:
— Вы были ее соседкой?
— Да. Иногда чай пили, болтали… Вы знаете, она вас всегда ждала.
— Я знаю. Просто все время думал — потом, потом…
— Мы все так думаем, — сказала Галина.
Они шли медленно, не торопясь. Молча дошли до остановки. Он помог ей надеть пальто поверх бархатного платья. Пальцы у него были теплые, чуть дрожащие.
— Спасибо вам, — сказал он. — Что вы рядом были.
Она улыбнулась немного устало.
— Ей было не одиноко. Значит, не зря.
Они простились у автобуса.
Галина еще долго смотрела, как он идет по заснеженной улице, сутулясь от ветра.
Платье под пальто мягко касалось ее кожи — словно напоминало, что жизнь продолжается, и в ней все еще есть место теплу.
Вечером она поставила чайник, зажгла настольную лампу.
Сняла платье, повесила его обратно — и не почувствовала грусти.
Теперь оно уже было прожито, как и все остальное.
В шкафу висело не просто платье, а целая история — тихая, человеческая, настоящая.
Галина заварила чай, достала из вазочки последний мандарин и усмехнулась:
«Все-таки пригодилось».
За окном кружился снег — такой же, как в тот день, когда она впервые увидела бархатное платье в той самой витрине.
Автор: Наталья Трушкина
---
---
Рог шерстистого носорога
Серый хищник настигал подростка. Погоня началась, когда между ними было шагов триста. Русоволосый мальчик, лет 10-12, выкапывавший съедобный корень, ощутил на себе пристальный взгляд жёлтых глаз плотоядного зверя из-за куста волчьего лыка, рядом с листопадным лесом. От этого взгляда противно затошнило, заныло между желудком и бешено забившимся сердцем.
Крик о помощи, сорвавшийся с окаменевших, парализованных страхом губ, разорвал опускающиеся на землю сумерки. Этот крик растекся липкой холодной волной по земле, заползая змеёй в каждую норку, занятую осторожным грызуном, он поднялся по стволам, проник в дупла деревьев, заставляя покинуть пернатых свое неприступное жилище. Он разрывал барабанные перепонки травоядным всех размеров. И только в ушах хищников крик звучал любимой и желанной музыкой.
Когда зверь понял, что он замечен, и маскироваться дальше нет смысла, он ринулся в атаку. Одинокий волк, волк-изгой, изгнанный из стаи за нарушение закона, обречённый на скитание в одиночестве, скрывающийся, как от чужих стай, так и от своей, вынужденный добывать пропитание в одиночку, выбрал своей добычей мальчика.
Это был волк трехлеток, вступивший во взрослую жизнь, которому приглянулась волчица, принадлежащая вожаку. Вчерашний волчонок осмелился показать клыки главному волку стаи. Последовала жестокая расправа. Ему бы заскулить и опрокинуться на спину, но уж больно хороша была волчица, смотревшая за схваткой. Молодой волк продолжал драться. Волчица укусила его последней и совсем не больно. После того, как его начала рвать вся стая, все десять взрослых волков, это было единственным утешением.
Раны закрылись, но он истощил свои силы, питаясь ящерицами и лягушками. А убить даже косулю не хватало прыти.
И хищник выследил мальчика. Это была последняя надежда – убить мальчика и продлить себе жизнь. . .
. . . читать далее >>